Увлекшись, я принялась энергично жестикулировать, забыв, что в одной руке у меня зажат сапог.

Спохватилась, смутилась, состроила виноватый вид:

— Я опять, да?..

— Нет. — Морелли ухмыльнулся, отобрал у меня сапог и, присев передо мной на корточки, сам натянул его мне на ногу.

Попутно облапав ногу от икр до самого… э… ну, пусть будет — “до самого бедра”, хотя там бедра уже соединяются.

— Марша, меня не напрягает, когда ты демонстрируешь свой интеллект, — я знаю, что ты умная, мне это нравится, я считаю, что это круто. Меня напрягает, когда ты начинаешь принижать мой. Так что не дергайся из-за каждого слова, ладно? Мы оба знаем, что ты свой Древний Египет обожаешь и будешь читать о нем лекции даже голубям и уличной шпане, если кто-то из них подкатит с вопросом… Кстати, ты не думала о преподавании? Серьезно, ты бы смогла!

Я закатила глаза:

— Ну да, ведь там можно поучать всех совершенно легально! Нет, спасибо, я насмотрелась на дедушку: он обожал студентов, но даже его подрастающее поколение порой утомляло. Особенно в экспедициях! — И тут я зависла на полуслове.

В голове всплыли картинки из недавнего сна о забытой экспедиции.

— В общем, спасибо, у меня есть своя работа, и я её люблю такой, какая она есть, — закончила я.

На посту охраны меня встретил, что совершенно логично, охранник.

Пока я нетерпеливо перебрасывала пальто с руки на руку, он тщательно и дотошно проверил мой пропуск — Стив Мерфи не зря ел свой хлеб, и его подчиненные работали на совесть — и только затем пропустил через турникет.

На рабочее место (два этажа вниз на лифте) я заглянула буквально на минутку: бросила сумку, убрала пальто, щелкнула чайником и включила компьютер. Отметилась, что вот она я, тружусь, и с чистой совестью поднялась на минус первый, в музейный архив.

С того момента, как я вспомнила свой сон — экспедицию дедушки, Эдварда Уайта, и свою первую в жизни поездку к нему на раскопки, — мне не давала покоя картинка, привидевшаяся во сне: высокие-высокие двери, плотно, сверху донизу, покрытые иероглифами. И, как гончая, ведомая верховым чутьем, даже не видя следа, я знала: мне туда надо! В архив, в материалы экспедиции двадцатилетней давности! Надо! Надо-надо-надо!

Не спрашивайте зачем, просто дайте!

…потому что там, во сне, я видела рядом те самые знаки, что потом оказались центральными символами пяти золотых браслетов: Апуат, Урей, Бенну, Сфинкс, Скарабей. И, черт бы их побрал (прости, папа!), я хотела знать — не игра ли это подсознания?

Металлическая дверь архива щелкнула замком и величественно приоткрылась всего через десять секунд после того, как я придавила кнопку дверного звонка. Старенькая, дряхлая, как сам архив, миссис Элизабет Мария Гибсон, кивнула, приветствуя меня как хранительница архива — хранительницу запасников: