Залезая под это самое одеяло, я была уверена, что до утра не засну, но провалилась в сон, не досчитав и до второй сотни Тутмосов, прыгающих через заборчики под надзирательством Хатшепсут.

…пустыня дышит пылью, я недовольно морщу нос и ворчу, но бабушка хохочет: “Не говори “пыль!”, подожди, пока задует хамсин!”. Мне нравится слово “хамсин”, оно такое красивое, но интуитивно я догадываюсь, что не стоит ждать хорошего, когда он задует, — и всё равно с неистовым детским интересом хочу, чтобы задул!

Это мои первые настоящие раскопки. То есть меня брали на раскопки и раньше, но те, что были раньше, не считаются. Те были дома, в Америке, а сейчас мне целых восемь лет, и меня взяли на настоящие раскопки в настоящий Египет, пусть и ненадолго. Но я все равно счастлива и стараюсь смотреть по сторонам побольше и побольше впитывать. Только жалко, что меня совсем не отпускают гулять одну, зато водят смотреть всё самое-самое интересное!

Каменные ступени ведут вниз, и стены прохода тоже обложены камнем, — он светлый и странный, будто губка у нас на кухне.

— Это известняк, — дедушка бережно гладит ладонью пористую стену лаза. — Именно его чаще всего использовали при строительстве пирамид.

Бабуля кивает, смотрит на деда с улыбкой. Она всегда смотрит на деда с улыбкой…

А я смотрю на стены, на дедушкину узловатую ладонь, что бережно гладит их… И повторяю за ним. Прохладно, шершаво, пыльно, и к коже прилипли песчинки и мелкие камни.

Бабушка, отступив, поднимает к глазам фотоаппарат — тяжелый экспедиционный фотоаппарат, который она не спускает с шеи — и делает кадр. Но стоит мне оторвать ладонь от стены, она перехватывает мою руку и крепко сжимает ее своей. Я улыбаюсь бабуле: я помню, ба! А она улыбается мне. Мы втроем идем вниз.

…внизу намного интересней, чем вверху, и гораздо прохладней! Я вдыхаю и выдыхаю полной грудью: хорошо. Глазею по сторонам, распираемая восторгом. Здесь так здорово!

Стены, покрытые картинками, заливает электрический свет — это прожектора, они работают от генератора. А генератор я вчера сама выключала, мне разрешил начальник охраны!

— Смотри, милая, — дедушка за ручку ведет меня к самой освещенной стене, возле которой стоят другие люди. — Это вход в усыпальницу жреца времен Тутмоса Третьего!

У жреца, должно быть, огромная спальня: двери высокие-высокие! Страшно красивые — на них больше всего картинок, больше, чем на остальных стенах.

Я смотрю. Я не просто глазею — впитываю. Дедушка так и сказал, когда привез меня на мои первые настоящие раскопки: “Впитывай, милая!”.