Письмо доставили час назад через особого курьера. Майор вздохнул и в который раз перечитал аккуратные строчки, выведенные тонким каллиграфическим почерком:
«Истязайте Волкова, но не убивайте. Я хочу, чтобы он страдал. Оплата в трёхкратном размере.»
Подписи не было, но в этом и не было необходимости. Грушин прекрасно знал, кто стоит за письмом. Этот человек уже не раз пользовался его «услугами». И всегда щедро платил.
Толстяк сложил письмо, спрятал в ящик и запер на ключ. Затем вытащил из кармана мундира лакированный портсигар, достал папиросу и закурил. Дым медленно поднимался к потолку, витая в солнечном свете, проникающем через пыльное окно.
— Интересно, что этот пацан натворил, что им так заинтересовались, — пробормотал Грушин, выпуская кольцо дыма. — Должно быть, что-то личное.
В дверь постучали, и майор поспешно затушил папиросу в чайном блюдце.
— Войдите!
В кабинет заглянул молодой стражник:
— Господин майор, задержанный Волков помещён в камеру номер восемь.
— Хорошо, — кивнул Грушин, пряча блюдце с окурком в ящик. — Пусть сидит. Никаких контактов, никаких посетителей. И скажите Крапивину, чтобы заступил на ночное дежурство.
— Так точно, — стражник козырнул и вышел.
Майор проводил его взглядом и откинулся в кресле. Крапивин был известен своей особой жестокостью к заключённым. И творил её не собственно ручно, а через самых отпетых заключенных нижних этажей. Волкову предстояла нелёгкая ночь.
— Как и было велено, — усмехнулся Грушин, рассасывая новый леденец. — Пацан намучается. Может, даже решит повеситься. Но сначала пусть побудет в тревожном ожидании. Иногда это страшнее самой боли…
Глава 4
Просыпаюсь от громкого металлического лязга — какая-то падла методично колотила дубинкой по прутьям решётки. Открываю глаза и вижу дежурного стражника — не того, что был днём, а нового, с недельной щетиной и шрамом, пересекающим правую щеку. В его маленьких глазках прям читалось удовольствие, которое особо одаренные индивидуумы получают от осознания своей власти над другими.
— Эй, пацан, — прозвучал его скрипучий, сиплый голос. — В твоей камере будет санитарная обработка. Тебя временно переводят в другую.
Сажусь на шконке, разминая затёкшие мышцы. За крохотной форточкой под потолком виднелся клочок ночного неба — тёмно-синий, почти чёрный. Должно быть, проспал до самого вечера. Оглядевшись, замечаю, что в соседних камерах творится такая же суета — других заключённых выводят, строят в шеренгу. Видимо, действительно стандартная процедура, хоть и в странное время.
Чтобы стража так заботилась об условиях содержания преступников? Да-да, конечно. А дезинфекцию небось проведут с хлоркой и жёсткими щётками. И за что такая честь именно сегодня?