После чего фрикаделина развернулась и покинула камеру. Сколько разочарования было в его глазах, ясно как день, ожидал совсем другого исхода от перевода меня к трём отпетым уголовникам.
Стражники, переглянувшись, подняли меня под руки.
— Пойдём, парень, — буркнул один из них сочувственно. — Тебе к лекарю бы.
— Повезло тебе, Волков, — произнёс второй. — Эти трое — убийцы. Ещё и отмороженные. Неудивительно, что прибили друг друга.
Киваю с самым невинным видом:
— Как я понял, они давно ненавидели друг друга. Да и тюрьма обостряет чувства, вроде как.
Стражник поджал губы, но так ничего и не ответил.
Что до меня? То вполне нормальное настроение. Ночь выдалась интересной, и, похоже, приобрёл нового врага в лице майора. Но что такое ещё один враг, если моя жизнь и без того полна опасностей?
Глава 5
Открываю глаза. Серый безликий потолок камеры уже виден, значит рассвело. Боль в сломанном предплечье пульсировала, как персональный будильник — горячая, попадающая прям в ритм сердца. Когда проходишь через ад, учишься не только терпеть подобную боль, но и использовать её для медитации, как точку фокуса. Чем я, собственно, и занимался последние полтора часа.
Без суеты приподнимаюсь на шконке. Засохшая кровь на лице стянула кожу зудящей коркой. Так и охота отколупать, да почесать. Опухшая рука приобрела живописный фиолетово-багровый оттенок с желтизной по краям. Перелом, и без рентгена ясно. Можно, конечно, ускорить регенерацию с помощью духовного ядра, направив энергию в повреждённые ткани, но сознательно сдерживаю этот процесс. Все раны пока нужны. Ведь они — ничто иное, как следы вчерашней схватки. И служили идеальным прикрытием, маскируя истинный уровень моих возможностей. Ведь кто заподозрит мальчишку со сломанной рукой и разбитым лицом? Даже если Карабас, что вряд ли, решит рассказать всё как было, решат, что он попросту свихнулся. Почему же я не убил его? Очевидно, при таком исходе ко мне точно были бы вопросы. А так, бурный рассказ Барабаса стал своевременным алиби.
— А-а-а, «красавчик» очнулся? — проскрипел голос из соседней камеры. — Хорошо ночку провёл? Не надоело ещё жить?
Лохматый седой старикашка, весь в морщинах, прильнул к решётке, разглядывая меня. Больной, что ли? Или настолько заскучал в казематах?
— Шуму ночью было… — продолжал он, растягивая слова. А куда ему торопиться? — Да уж, давненько я такого не слыхивал. Кабан, значит, с глазом вырванным отсюда вышел. Повезло тебе, уродец, что не пришибли там.
Это я-то уродец? Он себя давно видел? Ален Делон, бляха-муха. Но как-то спорить совсем неохота. К тому же, внешность, вообще, вещь субъективная — для одних ты уродец, для других — самый сок. Я сейчас за женский вкус. Что думает обо мне этот старый пердун — пофиг. Так что игнорирую его исповедь и торчащую костлявую морду между решётками. Прикол — поймать его сейчас за уши и хорошенько потянуть. Только вот зачем? Он даже не раздражает. Да и, тут реально скучно. Пусть себе болтает, пока мне реально не надоест. Может чего интересного расскажет.