Поняв, что мы слишком близко, Ари отошла и отпустила меня. Ее скулы окрасились в красный оттенок от смущения, но она не отвела глаз.

– Я не голоден, – повторил, намеренно игнорируя вопрос и уже разворачиваясь в сторону гостиной.

– Хорошо, – её голос прозвучал сдержанно, но в этой сдержанности слышалось явное осуждение, заставившее меня замереть. – Но когда он придёт и спросит: «Почему ты так поступал со мной, отец? Почему игнорировал меня?»

От её слов ногти до боли впились в мою ладонь.

– «В чём моя вина?» – продолжила она холодно. – Вини в этом только себя, Габриэль.

Она прошла мимо с гордо поднятой головой, и уже в кухне, нарочито громко, так чтобы я слышал, сказала:

– Ну что, родной, ужинаем вместе? Пусть папа отдыхает.

Не знаю, что заставило тело застыть каменной статуей. Долгую минуту я прокручивал в голове её слова, представляя, какими могут быть наши отношения с сыном. Но затем, словно в ответ самому себе, приходила жёсткая убежденность: пусть лучше он вырастет равнодушным ко мне, чем когда-нибудь будет рвать себя на части от боли моей утраты.

Я знаю, каково это – дышать пустотой. И ему я подобного не пожелаю.

Однако я не мог сдержаться и развернувшись, зашел прямо на кухню. Мари, сидевшая рядом с Ариэллой встрепенулась и резко встала.

– Синьор, – кивнула она, здороваясь.

Но взгляд был прикован лишь к разворачивающейся картине напротив.

Ариэлла держала Кассиана на руках, пока он, крепко ухватившись за ниблер, ел банан. Она улыбалась и помогала ему. И пусть она сделала вид, что не замечает меня, я прекрасно понимал: её улыбка была обращена не к сыну – это была её тихая победа надо мной.

– Сейчас поставлю вам приборы, – закопошилась Мари, пока я снял пальто, повесил его на спинку стула и, расстегнув манжеты, закатал рукава, усевшись на противоположный край стола.

Сегодня на ужин были запечённые баклажаны и лазанья. Мари, как всегда, старалась завалить стол сладостями и фруктами. Солнце уже почти скрывалось за горизонтом, и из балкона в комнату лился теплый золотой свет, падавший прямо на Ариэллу и Кассиана.

Они выглядели так, будто сошли с небесной картины. Карие глаза Кассиана, в которых прятался лёгкий зелёный оттенок, сияли широко раскрытой, бесконечной любовью и благодарностью к матери. Такой чистой, что ее, наверное, способны дарить только дети.

.

И, чёрт возьми, это было, пожалуй, единственное проявление любви, которое я когда-либо уважал – потому что сам уже не верил, что способен на него.

– Приятного аппетита, – улыбнувшись, Мари оставила нас, и мы молча приступили к еде. Тишину оживляли только звуки столовых приборов да беззаботное щебетание Кассиана.