Как моя мама…

Она резко остановилось. В ее взгляде мелькнуло что-то холодное и расчетливое. Зарычав, Беатрис оттолкнула меня от себя и побежала к телефону, схватила его, и прямо у меня на глазах набрала 911.

Она окончательно потеряла рассудок.

– Алло! – закричала она в трубку, – Помогите! У меня в доме незнакомый мужчина. Он вломился в дом и пытается меня убить! У него есть оружие.

– Что ты творишь? – ошарашенный, я настиг ее и вырвал из рук телефон.

– Убирайся, – процедила она, – Или я скажу, что ты ударил меня и изнасиловал.

Я не верил своим ушам. Не мог разглядеть в ней ту жизнерадостную, взбалмошную особу, которой она являлась в самом начале.

– Эй! – за нашими спинами послышались шаги, и в квартиру ворвался незнакомый светловолосый парень с девушкой позади него, – Что здесь происходит? – паренек уже пошел на меня с вызовом, хотя был меньше меня, но Бри остановила его.

– Оставь его, Мэтт, он уже уходит.

Мой взгляд впился в ее глаза.

– Я приду за тобой вечером. Приготовь свои вещи, ты летишь в Италию.

С этими словами я направился вниз, откуда уже слышались сирены.

***

Ближе к десяти ночи я снова остановил машину у дома Беатрис.

Пальцы крепко сжимали руль, пока я глядел на её окно, где горел дополнительный свет.

Я поднялся наверх и пообещал себе: не давить, не спорить. Просто забрать. Джулия утром почти молила меня привезти внучку, чтобы пережить смерть Анны рядом. И я понимал – там, в особняке, у Беатрис не будет доступа к чёртовой отраве.

Я постучал. Тишина. Никто не открыл. Потянул за ручку – и дверь поддалась, будто ее держали открытой для меня.

В следующий миг я пожалел, что решился.

Девичий смех, вперемешку с мужским стоном, ударил в уши. Я застыл на пороге, а потом сделал пару шагов, чтобы снова остановиться.

Беатрис – голая, распластавшаяся на кухонном столе. Мужчина, которого я даже знать не хотел, грубо врезался в неё сзади.

– Да, Мёрф, ещё…, – простонала она, срываясь на жалобный хнык.

Я не ревновал. Нет. Ревность была бы слишком простой эмоцией.

Меня вывернуло изнутри от мерзости картины. Но сильнее всего от того, что я заметил рядом с ее рукой – дорожку порошка, белого, как смерть.

Она снова выбрала это. Снова.

И тогда я понял – это не удовольствие. Её глаза были пустыми, тело двигалось машинально, губы дрожали. Беатрис ненавидела саму себя в этот момент не меньше, чем я ненавидел то, что видел.

Она отравляла себя изнутри и позволяла чужим рукам добивать её снаружи.

Вот почему я всегда хотел её спасти. Потому что в её слабости я видел маму. Ту же слепую боль, то же бессилие, то же желание раствориться и исчезнуть. Я не успел тогда – не уберег маму. И теперь… снова не смог.