Я это знал . В ней уже ничего не было. Только потребность. Только дыра, которую невозможно закрыть.

Я не смог спасти ее, хотя давал возможность. Она не хотела быть спасенной. Она хотела очередную дозу. Даже если ради этого нужно было уничтожить всех, кто еще оставался рядом.Даже себя .

Сделав глубокий вдох, прошелся до бассейна и сел на шезлонг.

Ночь приносила приятную прохладу и освежала.

Я любил одиночество. Точнее, с момента гибели родителей, я был вынужден его полюбить.

Сирота.

Бедный ребенок.

Остался совсем один.

И даже малышку не пожалела.

Все детство эти слова ходили за мной тенью. Жалость со стороны женщин клана и презрение со стороны мужчин.

Тогда я понял, что придется бороться.

Я боролся за свое место в клане, выдергивая авторитет кровавыми руками. Выращивал в себе стержень, готовый пустить на растерзание всех. Благодаря этому стержню я там, где сейчас есть.

А Беатрис…она просто…

– Синьор, – голос одного из охранников прервал мою мысль.

Я не повернулся, ожидая, что он скажет.

– Синьор, там…, – он мямлил и это бесило.

– Говори уже, – процедил я.

– Вам стоит это видеть.

***

Беатрис – сука.

И я убеждался в этом не впервые.

Только раньше все заканчивалось ее истериками, выброшенными вещами, разбитой посудой. А сейчас…

Я стоял у забора особняка, смотрел себе под ноги и не мог поверить.Она реально это сделала.

Маленькое лицо почти тонуло в одеяле. Рядом был приклеен клочок бумаги, оторванный наспех. Он спал. Спокойно. Слишком спокойно для ребенка, которого подкинули, как ненужный груз.

Мой ребенок.

Слова словно распухли в голове. Я не мог их проглотить. Они стояли комом где-то в горле, как рвота.

– Мы нашли его здесь…, – сказал главный охранник. Ветер унес остаток его слов.

Я не слышал, что он говорил дальше. Смотрел на ребенка. На это крохотное создание. Тихое дыхание. На одеяло, пропахшее ее духами. И на записку.

«Он твой, Габриэль»

Три слова. Три слова, перевернувших мою жизнь.

Сев на корточки, дрожащими впервые руками, поднял люльку.

Мальчик. Это мальчик.

Не глядя на растерянные лица солдат у ворот, развернулся и пошел в сторону особняка.

Я не хотел на него смотреть. Не мог.

Это гребаная шутка? Где клоуны? Заканчивайте, цирк уехал.

Но дрожь в руках не отпускала. Эти руки – верные, сильные, надежные – сейчас будто не мои. Я не мог ими управлять. Не мог управлять собой.

Снаружи все как всегда, но внутри – синий огонь. Обжигающий, яркий, ослепляющий. Я не был уверен ни в чем. Даже в себе.

Андреа спускалась по лестнице с графином в руках. Она уложила Анику и, видимо, собиралась вернуться в спальню. Но увидев меня, синьора остановилась на последней ступени, замерев от шока. Она прикрыла рот ладонью. Сначала посмотрела на меня, потом и на ребенка в люльке.