Второй этаж. Коридор. Дверь с бронзовой ручкой. Я открыл, вошёл, и Катя закрыла дверь за нами.

Кабинет.

Ус нашёл время не только отстроить дом заново, но и обустроить рабочий кабинет. Стол: массивный, дубовый, тёмный, за который не стыдно сесть, даже если ты не президент, а просто человек с комплексом неполноценности. Кресла: кожаные, зелёные, с подлокотниками, в которых можно утонуть и не вынырнуть. Вдоль стен — книжные шкафы с книгами, которые я не читал, не собирался читать и, вероятно, никогда не прочитаю. На стене карта. Не географическая, а с разломами Новгорода и северо-западного региона, с красными точками, жёлтыми зонами и синими линиями, которые я не понимал.

Я сел в кресло, Катя напротив.

Мы молчали… с полминуты, ожидая вопросов. И вскоре Капризова не вытерпела:

— Тебя не было месяц, — сказала она. — А ты возвращаешься и говоришь, мол, потом объяснишь. Это так не работает, господин Громов.

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь, — Катя чуть подалась вперёд, и я увидел, как сжались её пальцы на подлокотнике кресла. Белые костяшки, напряжённые сухожилия, лёгкая дрожь. — Ты не знаешь, что я чувствовала. Ты не знаешь, что делала. Ты не знаешь, сколько раз я ходила к Усу и спрашивала: «Где он? Вы нашли его? Он жив?» И сколько раз он отвечал: «Нет». Где ты был, Громов?

Я отвёл взгляд. Не потому что мне было стыдно — мне не было стыдно, стыд был роскошью, которую я не мог себе позволить. Я отвёл взгляд, потому что не знал, с чего начать. С фактов? С ощущений? С системных уведомлений? С того, что я теперь — сто уровней и сто характеристик?

— В разломе, — сказал я. — Но не в том, в который мы ходили. В другом. В глубоком.

— Глубоком, — повторила Катя.

— Пустошь, — я произнёс это слово так, как оно заслуживало: с тяжёлым вздохом и лёгким желанием никогда больше его не произносить. — Это… место. Между мирами. Не разлом в привычном смысле, не зона, не данж, не инстанс. В общем, типа ада, а может, и помойки для всех системных. Там свои правила, своя физика, свои твари. Я провёл там… по моим ощущениям — два-три дня. По реальному времени — месяц.

Катя моргнула. Один раз. Медленно.

— Там время течёт иначе?

— Да.

— Но… как такое возможно⁈ Ведь время в разломах одинаково с нашим!

— Пустошь — это не обычный разлом, — я покачал головой. — Это… скажем так, это шов. Место, где реальности сшиты друг с другом, но нитки торчат. И если ты попадаешь в шов — ты можешь застрять. Надолго.

Я врал. Не полностью: факты были правильными, но подача была другой. Я не объяснял про систему, про переобновление, про кокон, про Тишину, про новый мир. Я давал Капризовой версию, которую она могла переварить: разлом, аномалия, искажение времени. То, с чем она была знакома. То, что укладывалось в её картину мира, хоть она уже и не системная.