— Вызывал меня?

— Он сказал: «Передай Громову, что я хочу его видеть. Немедленно».

— Прямо так и сказал?

— Прямо так. Без эвфемизмов, без дипломатии, без «если вам будет удобно». Просто: приходи.

Я посмотрел на Уса. Ус посмотрел на Катю. Катя посмотрела на Крога.

— Зачем? — продолжил я. — Нельзя отложить встречу?

— Не знаю, — Крог развёл руками. — Игнатий не объясняет, зачем. Он только приказывает, без объяснений: приди, сделай, не делай. Зачем — это ты должен сам выяснить, когда придёшь.

— И что будет, если я не пойду?

— Ты серьёзно? — Крог засмеялся. Коротко, резко, без радости. — Громов, ты пропал на месяц. Вернулся из ниоткуда. А ты спрашиваешь, что будет, если ты не пойдёшь к человеку, который может сделать так, чтобы ты вообще перестал существовать?

— Логично, — кивнул я.

— Не логично. Очевидно. Это разные вещи. Логика — когда ты думаешь и приходишь к выводу. Очевидность — когда вывод бьёт тебя по лицу, и тебе не нужно думать.

— Когда?

— Сегодня, — Крог посмотрел на часы. — Он сказал: «Сегодня. Вечер. Не опаздывай». Я не знаю, сколько у тебя времени, но если он сказал «вечер», значит, у тебя есть максимум пара часов. А может, и меньше.

Прекрасно. Просто прекрасно. Я вернулся после месячного отсутствия, из другой реальности, и у меня есть «пара часов» до встречи с одним из самых влиятельных людей в системе дворянства, который, судя по всему, уже терял терпение.

— Где? — спросил я.

— Как и всегда — Новгородский кремль, — назвал адрес Крог. — Не забыл, где это?

— Знаю.

Я кивнул, но внутри меня что-то дёрнулось. Не страх — нет, страх был для тех, кто не знал, что такое настоящий ужас. Это было хуже. Это было осознание. Медленное, тяжёлое, неотвратимое осознание, которое накатывало, как волна: сначала просто вода по щиколотку, потом по колено, потом по грудь, и ты понимаешь, что уже не стоишь на дне, а тебя несёт, и ты не можешь ничего с этим сделать.

Игнатий Сергеевич. Сильнейший системный охотник.

Я не знал его настоящих характеристик и навыков, но я чувствовал опасность. Тем же способом, которым чувствовал опасность в разломе, тем же способом, которым чувствовал взгляд Кравцовой на затылке. Интуиция, усиленная восприятием, шептала мне: он сотрёт тебя в порошок.

И тут моё восприятие, моя прокачанная до предела память, мой прокачанный до безобразия интеллект подкинули мне кое-что, о чём я старался не думать с момента возвращения.

Люди Игнатия. Не мои. Чужие. Охотники, которых я не знал. Они вошли в разлом, я получил задание и…

Я их убил.

Люди Игнатия. Его люди. Его охотники. Его подчинённые. И я их убил.