Я рассмеялся. Впервые за вечер. По настоящему, непритворно. Вася сказал это с таким лицом, будто действительно считал, что магия существует и люди пропадают по щелчку пальцев.

Зимний Новгород в пятницу вечером выглядел так, будто все его жители одновременно решили остаться дома и включить телевизор.

И в этой тишине, в этом спокойствии, в этом иллюзорном покое я почувствовал, как внутри нарастает то, от чего я пытался убежать с момента возвращения.

Не страх. Не паника. Что-то хуже.

Осознание.

Медленное, тяжёлое, неотвратимое осознание того, что я сделал. Не в абстрактном смысле. Не «я убивал людей в разломах, потому что система заставляла». В конкретном. Я убил пятерых. Конкретных. С именами, с фамилиями, с историями, с семьями. Пятерых людей, которые не представляли угрозы в тот момент, которые просто хотели уйти.

И одного из них я убил особенно. Валлека. Того, который встал между мной и его хозяином. Того, который знал, что умрёт, но решил умереть с достоинством. Того, которого я опустил на землю, как спящего ребёнка, и вытер кинжал о его плащ.

Игнатий Сергеевич знал. Я был уверен. Не потому что имел доказательства, а потому что чувствовал. Тем же чувством, которым чувствовал опасность в разломе. Игнатий знал, и он вызвал меня не для того, чтобы поболтать.

Вопрос был не в том, знал ли он. Вопрос был в том, что он собирался делать с этим знанием.

Варианты: от «простит и забудет» до «убьёт на месте». С вероятностью девяносто девять процентов — что-то посередине. Игнатий был не тем человеком, который действовал импульсивно. Он был шахматистом. Каждое его движение было рассчитано, каждое слово — взвешено, каждый взгляд — продуман. Если он вызвал меня, значит, у него был план. И этот план мог быть как моим спасением, так и моей гибелью.

Я закрыл глаза и попытался думать.

Мозг отказывался. Не потому что был перегружен, а потому что не имел данных. Я не знал, что именно знает Игнатий. Не знал, кто ещё знает. Не знал, какие у него доказательства. Не знал, какие у него цели. Не знал, чего он хочет.

Слепой шахматист. Вот кем я был. Человек, который должен играть партию, но не видит доску.

И тут, в этой темноте за закрытыми веками, в этой тишине без Тишины, в этом одиночестве, которое было хуже любого одиночества, потому что я знал, что кто-то должен быть, но его не было, я почувствовал что-то.

Не звук. Не голос. Не мысль. Что-то более тонкое, более субтильное, как будто кто-то дёрнул за ниточку, которая была привязана к моему сознанию, но так осторожно, что я почти не заметил.

Ниточка.