— Я не могу это исправить, — сказал я.

— Я знаю, — Игнатий кивнул. — Я не прошу тебя исправить. Я прошу тебя понять. Понять, что ты отнял не просто жизни. Ты отнял части других жизней. Части, которые никогда не вернутся. Дархановы дети будут расти без отца. Жена Алексеева родит ребёнка, который никогда не увидит отца. Карелин не споёт больше ни одной песни. Суриков и Белоглазов лежат в одной могиле, как лежали рядом при жизни. А я… — он замолчал, — я буду жить с пустотой, которая была на месте Валлека.

Я молчал. Потому что не мог сказать ничего, что имело бы значение. Никакое «прости» не вернёт мёртвых. Никакое «я был не прав» не заполнит пустоту. Никакое объяснение не сделает прошлое другим.

— Но, — Игнатий поднял палец, и его голос изменился. Боль не исчезла, но отошла на второй план, уступив место чему-то другому — холодному, расчётливому, профессиональному. — Но я не вызвал тебя для того, чтобы заставить тебя чувствовать вину. Вина — бесполезная эмоция. Она не возвращает мёртвых, не меняет прошлое, не улучшает будущее. Я вызвал тебя для другого.

— Для чего?

Игнатий открыл папку и достал новые бумаги. Не фотографии — документы. Распечатки, графики, карты с красными точками. Те же красные точки, которые я видел на карте у Кравцовой.

— Ты знаешь, что произошло после закрытия Ладоги-1? — спросил он.

— Кравцова рассказала немного. Ударная волна. Изменение поведения разломов. Выход мобов в населённые пункты.

— Кравцова рассказала немного, — Игнатий кивнул. — Это правильно. Она знает факты, но не понимает сути. Я — наоборот. Я не знаю всех фактов, но я понимаю суть. Или, по крайней мере, пытаюсь понять.

Он разложил документы на столе. Я видел графики с кривыми, которые уходили вверх. Карты с красными точками, которых было слишком много. Таблицы с цифрами, которые не имели смысла.

— Седьмого декабря, — начал Игнатий, — через… так сказать, некоторое количество времени после закрытия Ладоги-1, я провёл встречу с Советом Дворян. На встрече присутствовали представители Высшей организации — те самые, которые «не существуют». Они показали мне эти данные. Шестьдесят три разлома S-ранга, изменённых одновременно в двадцати семи странах. Все перестали принимать. Все начали выпускать.

Он ткнул пальцем в карту с красными точками.

— Это глобальное событие, Александр. Не локальная аномалия, не региональный сбой — глобальное. И оно началось с Ладоги-1. Не «после Ладоги-1», а «с Ладоги-1». Ладога — эпицентр. Точка отсчёта. Триггер. И ты, — он посмотрел на меня, — ты был в эпицентре.

— Я был в двадцати метрах от башни, — возразил я. — Не внутри. Не в коконе. Рядом.