– Вот так дела… Это что же получается? Мы тут имеем хладнокровное убийство, да ещё и двойное, и, ко всему прочему, совершённое по бесчеловечным мотивам, из нетерпимости к определённым людям? Акт публичной демонстрации литературного фашизма в крайней его степени – не иначе… А в довершение получаем ещё и признание, притом прямо на месте преступления, без какого-либо дознавательства…

– Ну так а хули сиськи мять? – беззаботно пожал плечами я. – Мне мама всегда говорила: прихуярил кого и попался – так честно и признавайся… А потом, когда бдительность потеряют, прихуярь и тех, кому признался…

– Простите сударь, но должен уточнить один момент, – жирдяй подошёл ближе и встал так, чтобы быть на виду у своих подпёздышей с пушками. —Я правильно понял, что вы, ко всему прочему, хотите признаться ещё и в желании лишить жизни насильственным способом служителей закона, включая представителя высших его чинов?

– Так точно, командир, – кивнул я. – И раз уж мы тут так искренне всё обсуждаем, то я должен сознаться и в ещё одном преступлении…

Сделал несколько шагов к бабе и мужику в цилиндре, оказавшись слишком близко к ним. Они заметили это, но остались стоять на месте, видимо, пребывая в полной уверенности, что викторианские мусора защитят их в случае нападения.

– Конечно-конечно, господин! Не сдерживаете себя! – толстожопый главмусор энергично закрутил в воздухе ладонью, как бы прося не останавливаться.

– Я засадил этой даме в ебальник, – признался я.

– Что вы сделали с этой дамой, простите? – не понял он.

– Да, прозвучало действительно как-то двусмысленно… Но это мне свойственно в последнее время: бывает, к примеру, говорю что-нибудь нормальное, а потом оказывается, что нихуя нормального в этом не было – голубизна одна, кромешная. А я ведь натурал, чтобы вы понимали. Натурален, как свежевыжатый сок. Неприятно… Короче, когда я сказал, что засадил ей в ебальник, я имел в виду не то, что я ей дал сожрать или, как говорят в пристойном обществе, сунул член в рот; я хотел сказать, что дал ей по ебалу. То есть, ударил её ногой по лицу. Не её ногой по своему лицу, а своей ногой по её ебалу, в смысле лицу.

– Он вас ударил? – жирдяй перевёл хмурый взгяд на бабу в платье.

– Нонсен! Это возмутительно! Я никогда раньше с ним не встречалась! – запричитала баба. – Это неправда, и теперь я начинаю подозревать, что неправдой может быть и всё остальное! Он накурился опиумной трубки и говорит вздор!

– Пристрастие к опиумной трубке многое бы объяснило… – жирдяй пробубнил это скорее для самого себя, нежели обращаясь к кому-то ещё, но затем снова вонзил взгляд в меня: