Потом узнала, что в доме приключилось. Отчим Колькин домой пришёл, а жена его мёртвая. Убили её, голову проломили. Он сразу решил, что это Колька. Зная историю его семьи, я понимаю, почему он так решил – подумал, кровь отцовская в мальчике взыграла. Только вот не он это был. Пьяница какой-то. В дом забрался. Нашли его потом. Но что это поменяет? Уже ничего. Отец приёмный замечал, что Колька ревнует мать к дочке не родившейся. Вот всё и сложил в одно, да выводы сделал поспешные. Он даже скорую не вызывал, понял, что ни жену, ни ребенка уже не спасёт. Вышел во двор к сараю, жену вынес, накрыл брезентом, а потом в дом вернулся. Целую неделю он Кольку мучал как мог. Избивал, резал. На мальчике места живого не осталось. А потом, когда я пришла, он понял, что недолго осталось. Решил убить его. Семьдесят пять раз ножом ударил. В лицо бил, в тельце его маленькое. Господи боже. Как такое вообще с детьми творить можно?

И вот сидела я в скорой, смотрела на Кольку мёртвого. Лица нет, от челюсти нижней вообще ничего не осталось почти: мешочек с костями. Господи, я даже поверить не могла, что это он. Врачи его даже спасти не пытались. Я их не виню, в таком состоянии человека уже не воскресишь. Мёртвый он был. Совсем мёртвый.

Мы почти у станции были, а у него грудь поднялась, а потом опустилась. Я сначала решила, что мне показалось. Но потом снова это повторилось. Я по кабине постучала, чтобы остановили, врача чтобы позвать. Колька задышал. Сам задышал. Я сразу слова вспомнила отца его приёмного: «Эту тварь нельзя убить».

Как у него выжить получилось, никто не понял и объяснить толком не смог. «Случай один на миллиард» – сказал главврач. Больше года его выхаживали. Отец приёмный покончил с собой в изоляторечерез пару дней, как рассказал всё. Хотя знакомые рассказывали, что его там убили другие бандиты, за то, что он с ребёнком сделал, а власти уже как самоубийство народу преподнесли, чтобы проблем себе лишних не создавать.

Выходили Кольку. Тело его вылечили, а вот душу детскую уже никак не вылечишь после такого. Он совсем другим стал. Улыбается всегда, весёлый. Другие поражались тому, как он со всем справился, но я-то его столько лет знаю – меня не обманешь. Только вид он делал, что всё в порядке. Улыбался всем, говорил то, что они хотели слышать от него. Бедный мальчик. Поняла я, что он больше никому никогда не поверит. Он, как собака, запуганная жестоким хозяином: хвостом машет только потому, что боится, что снова обидят, а не потому, что действительно радуется.

Так мне и не удалось через эту стену пробиться. Не верит он мне. Никому не верит. Улыбается, приходит, когда зову. Обниматься идёт. Но я-то вижу страх в его глазах. Даже ужас. Для него все люди вокруг просто монстры, чудовища какие-то жуткие, и он просто пытается от нас всех спастись. Прячется под улыбкой, старается вести себя так, как окружающие хотят, чтобы его опять не обидели. Я не знаю, что мне делать. Он ведь прав. Монстры мы и есть. А он… Он просто ребёнок, который пытается спастись от монстров.