— Что сделаем? — переспросил кто-то.

— Э-э-э, — протянула я, — сфотографируемся на память, если захотите. Всем рейсом.

— Конечно, конечно, дорогая моя, — довольным голосом подтвердила бабулька и внезапно захлопала в ладоши.

Ещё несколько женщин поддержали её, а через пять секунд уже весь салон громко аплодировал, словно я и была той самой Жеймо, которая только что на подмостках отыграла какую-то роль и теперь вышла раскланяться.

— Спасибо, спасибо, — я сделала пару поклонов и помахала руками, призывая меня дослушать.

Хорошо хоть почти сразу отреагировали, а не потребовали чего-нибудь на бис.

— А сейчас, товарищи, я вас прошу быть пристёгнутыми и по салону лишний раз не ходить. Мы совсем скоро пойдём на посадку.

И, продолжая улыбаться, развернулась, чтобы вернуться в кабину.

Лицо у Жанны было по-детски наивно изумлённое, как у ребёнка, на глазах у которого из пустой шляпы извлекли кролика. За её спиной бортпроводницы, высунувшись из-за занавески, все имели такое же выражение. Даже рты одинаково открыли и, вкупе с форменной одеждой, выглядели сёстрами-близнецами.

А вот у безопасника лицо было, мягко говоря, какого-то землистого оттенка. Видела такой цвет у героев фильма про Великую Отечественную войну, которые попали под артобстрел. Но там зрителю показывали усталых, давно немытых людей, у которых уже земля въелась в кожу, а вот откуда у старлея такой цвет образовался, совершенно было непонятно. И ведь пять минут назад, когда ещё были в кабине, он выглядел вполне румяным. А кроме землистого оттенка, лицо у него словно разрезалось на три треугольника, каждый из которых жил своей жизнью. Это если представить, что от точки, которую рисуют себе индусы на лбу, провести две линии к краям подбородка. Левый глаз слегка увеличился в размерах и принял форму идеального круга или почти идеального. И смотрел на меня изумлённо-ошарашенно. Кончик брови при этом склонился вниз, добавляя к этой части лица нечто трагическое.

Подбородок заострился, а губы были слегка раскрыты, словно он хотел сообщить очень важную новость. Но от осознания смысла новости, которую ему требовалось донести до народа, он до такой степени был напуган, что язык прилип к нёбу.

Последний треугольник, а именно правый глаз, бровь и часть скулы, с удовольствием перенёс бы на холст какой-нибудь художник, сделав его произведением искусства. А ещё как смотрел этот глаз на меня через узкую щелку! Настороженно и злобно.

Я скосила свой взгляд в сторону, чтобы не остаться заикой от физиономии безопасника, и прошмыгнула мимо расступившихся стюардесс в кабину, мельком глянув на пилота, которого уложили в закутке тамбура на коричневое покрывало. Даже небольшую подушку подложили под голову. Куда утащили штурмана, мне было неизвестно, но здесь он точно бы не поместился, так что, скорее всего, его тоже отнесли в хвост самолёта.