— Огни погасли, — внезапно в мои размышления ворвался голос Виталика, — я не вижу взлётно-посадочной полосы! Что произошло?
— Я сказал: «На круг!» — голос генерала вырвал меня из эйфории.
— Ты что, идиот? Мать твою, мы идеально заходим. Включи огни, пока мы не гробанулись.
— На круг!
— Сука, я всё равно приземлюсь и руки переломаю так, что даже в гроб тебя в гипсе укладывать будут, — пообещала я ему.
Стоял бы он сейчас рядом, не задумываясь, прибила бы, суку.
— Ева! — раздался сбоку голос Виталика, — Высота 400. Скорость 300. Я не вижу огней. Ты сможешь сесть в темноте?
— На круг! — продолжал орать генерал.
— Ева, ты что-то видишь? — добавился голос Натальи Валерьевны.
Да ещё старлей что-то начал громко говорить под руку.
— На круг!
— Высота 300, скорость 290! — громко и истерично закричал Виталик.
Если бы не ветер, я бы наверняка рискнула. Но он был шквалистым и мог легко сдуть нас в сторону. Что, в принципе, и сделал.
Передние огни вспыхнули внезапно и побежали вдоль полосы, показывая, что самолёт отошёл в сторону от взлётки на добрых пятнадцать метров. Додумался включить — но слишком поздно.
— Высота 50! Скорость 280! Ева, мы садимся мимо полосы! Что делать⁈
Была бы сама в самолёте, наверняка вильнула бы в сторону, но у меня за спиной сидела толпа пассажиров, и я запросто могла своими действиями завалить 154-й на крыло и угробить всех.
Не было времени размышлять, да и внутренний голос подсказывал, что садиться нельзя.
Что делать, что делать?
— Двигатели на взлёт!
Глава 18
Подмосковье. Аэродром Жуковского. Командно-диспетчерский пункт.
Звягинцев, увидев, как начали гаснуть фонари на взлётно-посадочной полосе, вскочил с места, ошарашенно уставившись на Большакова.
— Товарищ генерал-майор, борт заходит на посадку. Что вы делаете? Они же не смогут в темноте сесть. К тому же присутствует боковой ветер. Включите огни!
— Тебя, полковник, забыл спросить, — Большаков сел к микрофону и почти зарычал, — Я сказал: «На круг!»
— Ты что, идиот? Мать твою, мы идеально заходим. Включи фонари, пока мы не гробанулись.
В голосе Бурундуковой не было ни капли паники, что настораживало. Чувствовалось зло, выплёскивалось, но при этом она была совершенно спокойна. Будто и не в воздухе находилась и управляла тяжёлым самолётом, а в ванной мылась, и он, Большаков, ей свет выключил. И она теперь волновалась, чтобы не поскользнуться в темноте. Парадокс.
Большаков даже голос понизил, но всё равно твёрдо повторил:
— На круг!
— Сука, я всё равно приземлюсь и руки переломаю так, что даже в гроб тебя в гипсе укладывать будут, — пообещала она.