Ее перестраивали, она горела два раза, появилось здание Новой галереи, куда перевезли более современные коллекции. Льюн знал деревья в лесу, которые были старее этого здания в три, а то и в четыре раза. Но разве не были человеческие творения теми же деревьями, стремящимися вырасти, не утратить жизненную силу?

Часть воды — и это тоже легко — прячется в капельках на оконных стеклах, во взволнованном дыхании тех, кто считает выставленное здесь «искусством». Как будто нужна особая категория бесполезных вещей и нельзя просто делать всё хорошо и сразу. Эти жалкие фигурки, нелепо застывшие на картинах. Сами картины, безъязыкие, но кричащие о лжи. В нужное время все капли соединятся, а чужое дыхание понесёт их, куда нужно.

Он рассеянно смотрел на полотна, вспоминал, как объяснял Оксе, только задумавшему свою картину, почему живопись для альвов бесполезна, а то и пугающа.

«Мы можем видеть многие времена и вероятности разом, вы — ловите один-единственный момент и вставляете его в рамку. Зачем неделями, а то и годами стараться запечатлеть мгновение, которое уже ушло? А если десять ваших художников нарисуют одно и то же, получатся десять совершенно разных вещей. Торвальд, в жизни так никогда не бывает».

«Такова наша память. И разве это не здорово? Всякая картина субъективна, она всегда больше говорит о художнике, чем о себе. Вы свои статуи вообще веками можете ваять.»

«Ты можешь даже не обходить, просто стоять на месте, и всё равно она будет меняться. Сам знаешь.»

«Знаю. Слышал, молодой Яльмар поклялся, что добьется — его возьмёт в ученики кто-нибудь из ваших…»

Тут Льюн не сдержался и расхохотался — мысль, что кто-то из его сородичей снизойдет за столько лет до ученика из людей… Они своим-то не все тайны открывали и не подпускали к мастерским. Оксе был не из обидчивых и смех подхватил.

«Спорим?»

Они поспорили, а Яльмар Тронд отправился в путь и вернулся только через семь лет, и мрамор был в его руках словно воск, хоть и — Льюн был готов поклясться, — в этом не было ни капли магии. Этот спор обошелся альву в бутылку меда из старых запасов, но он не жалел.

Доля земли. Пыль на подошвах, земля на рукаве, случайно задевшем кадку с растением, сами камни в стенах галереи и осыпавшаяся оконная замазка. Незаметное напоминание о том, что всё, всё станет прахом, но ваши убогие творения и вы сами — раньше нас.

В залах хватало народа. Какой-то человеческий ребенок серьезно на него посмотрел, но не стал никого дергать за рукав с криком «Мама, альв!». Поэтому Льюн легко кивнул ему и пошел дальше.