— А Кристианна? — спрашивает госпожа полковница. — Как она теперь?
— Что ей сделается.
Раньше полковница поставила бы на место знахарку, что посмела с таким пренебрежением говорить о её дочери. Но не сейчас.
— Она ничего не хочет. Ничему не радуется. Раньше любила бывать в саду, теперь не выходит.
Кривая Ингер вздыхает. Как объяснить глухому, что такое птичья песня? Что забрать и отдать, оставшись прежними, никому еще не удавалось?
— Конечно, она расстроена, — говорит она мягко. — Они же с детства вместе. Или у твоей дочери нет сердца? Я дам травку, заваривай ей, им обеим, будут лучше спать.
Госпожа полковница быстро кивает.
Ночью барышня Кристианна проскальзывает в комнату Стины-Марии. Той стало полегче, она спит. Барышня стоит у кровати, смотрит на исхудавшее лицо молочной сестры. Она не понимает, что случилось с ней самой, не может выразить это словами, но она не чувствует жалости. «Отдай, что взяла!» хочется крикнуть ей. Но это так глупо. Что бедняжка Стина-Мария могла у неё забрать?
Кристианна садится рядом с кроватью, гладит руки Стины-Марии.
— Мы всегда будем вместе, — обещает она. Свеча под стеклянным колпаком на столе трещит.
Впереди самое холодное лето века, неурожай и голод.
Королева, лишенная власти, и самозванка поневоле. Они еще будут гулять вместе по тропинкам вокруг Люсгорда. Одна так и не узнает, что у неё отняли, вторая никогда не сможет рассказать. У госпожи баронессы Горн доброе сердце, будут шептаться вокруг, вот как заботится о калечной служанке, та-то совсем умом тронулась. А те, кто посмелее, будут добавлять, что сама госпожа баронесса никогда не улыбается, а говорили, что в юности от её улыбки словно солнце выглядывало в пасмурный день.
Большая Дальгрийская энциклопедия
«Год без лета» — 1816 год, в котором летом в Дальгрии и прилежащих странах стояла необычайно холодная погода. Последующий неурожай повлек за собой как экономические так и социальные волнения.
Глава 20
Ида проснулась, как в детстве: за окнами темно, бабушка приговаривает,что пора собираться в школу, шерстяные чулки и форма лежат на стуле, в столовой звенят чашки. А ты выплываешь из сна, как из другого королевства, его двери захлопываются, а ты что-то не досмотрела, не успела понять.
Впрочем, явь тоже была непонятной. Она лежала посреди жизнерадостно цветущих нарциссов, сверху падал снег, а Никодемус Хольст что-то торопливо говорил и пытался укутать её ещё и в своё пальто.
— … аномалия, — доносилось до неё, — сейчас так жахнет, надо уходить.
Ида посмотрела в небо.
— Ничего себе, — сказала она.