Директор галереи от заметки пришел в восторг (хотя на то, чтобы написать, как люди, и чтобы людям было понятно, ушло много времени), теперь хотел поговорить о комментариях к новому изданию Северного Братства. Эти появились, на памяти Льюна, совсем недавно, и заявили, что посвящают свое искусство родной стране и исследованию северных территорий. Кажется, Альфорлиг жаловался лет двадцать назад, что непочтительная людская молодежь едва не влезла в его жилище, а гнездился он так высоко и далеко, что не все альвы могли вспомнить, где его искать.

Льюн пытался объяснить директору, что он не ученый и не писатель, уж тем более не творец. У альвов не присуждают степеней, и его комментарии будут всего лишь комментариями одного альва, не имеющими ценности для остальных. Для людей как раз наоборот, возражал директор, и умолял подумать еще. Сегодня вот пригласил заглянуть в запасники, там разбирали эскизы из самой первой экспедиции Братства. И Льюн пришел, потому что был любопытнее сороки, что скрывать.

Он остановился перед картиной «Альвы, приносящие дань королю Карлу», она всегда его веселила. Альвы были там на себя непохожи, скорее на цвергов, невысокие, они робко сбились в нижний правый угол картины, а из верхнего левого им гостеприимно махал король, приглашая пройти к столу. Период размолвки между людьми и альвами в середине семнадцатого… нет, восемнадцатого века, когда тот самый прогресс стал слишком неудобным. Да и летоисчисление людское тоже неудобное, пока еще переведешь свои эпохи в их столетия. Вот и заказная картина тех обидчивых времен, но они тогда скрылись от людей на несколько десятилетий и те стали забывать многое, слишком многое.

…а огонь возьмёт своё сам.

— Сейчас? — спросил кто-то на дальних окраинах города.

— Сейчас, — ответил второй голос.

И последняя часть заклинания злым чертиком из табакерки помчалась над крышами Фрингена, собирая по дороге необходимое. Мельчайшие частички, не волшебство — эхо, запрятанные в резьбу на домах, в цвета одежды людей на улицах, в запахи из пекарен и кофеен.

— Мама, она светится!

Льюн, уже отошедший от картины, обернулся. Лак трескался на глазах, сквозь него пробивалось свечение, нехорошее, странное. Люди рядом замерли, кто-то попятился назад, но это было слишком медленно. Колдовство.

Не было времени тянуть нити, искать источник, опыт подсказывал — счет на мгновения. Можно было бы уйти так же незаметно, как пришел, но тут были люди, все эти глупые птенцы на ветках времени. Он был старше, и он примет решение. Обратная сторона любопытства — готовность за него заплатить. И Льюн решил, что любопытства, пожалуй, было в его жизни более чем достаточно.