– Мира! – воскликнула Арина.

– Все нормально, – уверила ее. – Мне лучше уйти.

Стало трудно дышать, грудь сдавило, мне срочно нужно было уединиться, и я направилась… в комнату Роберта.

Здесь было пусто. Ноги меня не держали, и я опустилась на стул. Все было здесь одновременно таким знакомым и незнакомым.

Я была в комнате Роберта всего несколько раз. Последний – когда Роберт прилетел из Германии, а перед этим – как раз когда вкатилась к нему в комнату и застукала его с Кристиной.

Веки сжались, потому что в них нестерпимо защипало. Ну почему? Почему именно мне нужно было вваливаться к нему в комнату, когда он был с ней? Почему я догадалась о его отвратительном поступке, и почему мне пришлось брать на себя груз мести?

Эта неделя в Москве стала для меня пыткой, каждые пять минут руки тянулись к телефону, чтобы написать ему, чтобы позвонить, услышать его удивительно нежный голос. Хотя, наверное, больше нежным он никогда не будет, по крайней мере, ко мне.

А он сказал, что влюблен в меня.

Влюблен. В меня.

В груди снова застучала тупая боль, она была настолько сильной, что хотелось кататься по полу или крушить все вокруг, но я оставалась на месте и лишь слезы снова собирались в глазах. Никогда мне не приходилось столько плакать. Никогда.

Я посмотрела на его рабочий стол, представляя, как занимался здесь Роберт, и поняла, что, наверное, умру. Мне так хотелось все исправить, все изменить, хотелось, чтобы все было по-другому, чтобы я могла говорить о своей любви и слушать, как говорит он. Я не могла и представить, что способна на столь глубокие чувства.

Не знаю, когда я полюбила его, может быть, в том поле, а может быть, когда он упал на льду и долго не мог встать. Но это неважно.

Я люблю его.

Слезы текли и текли, были мокрыми не только щеки, но и шея и ворот футболки.

Он мне не сделал ничего плохого, был чуток и заботлив, смешил меня и…

Выполнил все, о чем я его просила, кроме признания в любви на коленях… но тогда это было просто глупое условие, чтобы позлить его.

И дал мне больше… он признался мне в любви по-настоящему.

Сердце рвалось и рвалось, и кажется, еще минута – и оно не выдержит.

Роберт был хорошим, может быть, не самым лучшим, но точно хорошим, и я не имею права отнимать у него что-то важное и ценное для него. Раньше, мне казалось, я имела это право – наказывать.

Я достала из кармана ручку, ту самую, что я стащила из его комнаты. Это была пластиковая ручка из фанатского хоккейного магазина с гравировкой«Роберт, ты самый лучший на свете!» , я аккуратно положила ее на полку. Мне не нужно больше держать ее у себя. Я наказала Роберта, но еще больше наказала себя.