Тот все еще стоял в центре круга, но его поза изменилась до неузнаваемости. Плечи, недавно гордо расправленные, ссутулились. Руки, только что наносившие удары, висели плетьми, пальцы нервно подрагивали.

Он смотрел на меня, и по его лицу, еще красному от напряжения, расползалась мертвенная бледность. Он видел нашу драку с Ваней в роще. Видел, как я бил его. Понимал, что не ровня мне даже близко.

А теперь я стоял перед ним после долгого отсутствия — выше, шире в кости, с таким взглядом, от которого по спине наверняка бежали ледяные мурашки. Он знал. Не умом, а животным чутьем. Знал, что теперь я могу сломать его пополам. Баланс сил переменился.

— Я пришел, чтобы закончить один спор, сотник, — сказал я, все еще глядя на Федю, на его дрожащие губы. — Старый. Раз и навсегда. Чтобы больше не возвращаться к этому.

Федя задрожал всем телом. Сначала мелкой, почти невидимой дрожью в кончиках пальцев, потом его подбородок задергался, будто от холода. Он явно бессознательно сделал шаг назад, и его пятка наткнулась на ногу все еще сидящего, оглушенного Кольки. Тот крякнул от боли, но Федя даже не обернулся, его взгляд, полный животного страха, был прикован ко мне.

Но тут вперед вышла Фая.

Она двинулась плавно, без суеты, как тень, отделяясь от толпы учеников и занимая четкое место между мной и своим братом. Ее тонкое, всегда немного надменное лицо было сосредоточенно и холодно.

И смотрела она на меня не со страхом, не с привычным презрением, а с расчетливой оценкой. Это было неожиданно и потому — опасно.

Фая всегда шла у Феди на поводу, поддакивала, брезгливо морщилась, но никогда не бросала прямой, открытый вызов его авторитету. А сейчас она вышла защищать его.

И по той абсолютной уверенности, с которой она стояла, по тому, как ее длинные, тонкие пальцы слегка сгруппировались у бедер, будто готовясь к сложному, отточенному движению, было ясно. Она не просто верила в свои силы. Она знала им цену.

Осторожность. Слово Звездного, вбитое за недели тренировок, отозвалось у меня в голове чистым, холодным звоном. Не лезь на рожон, если не измерил глубину лужи. Особенно если не видишь ее дна.

Я не стал переводить взгляд, не стал спорить или уговаривать. Вместо этого я позволил теплу в животе — тому плотному, послушному шару Духа — слегка вздрогнуть. И направил тонкую как игла струйку энергии к своим глазам.

Мир вокруг меня сдвинулся, окрасился в призрачные тона обычной реальности, поверх которой наложилась другая картина — картина потоков. Воздух был наполнен туманными, едва заметными разводами рассеянной энергии.