— Теперь он будет резать лучше. Будь осторожен. Одно неверное движение — и отхватишь себе палец быстрее, чем успеешь это осознать.
Я сглотнул и подошел к туше. Волк лежал наполовину на боку, наполовину на животе, и это было не слишком удобно для разделки. Я ткнул кончиком ножа в шкуру у бедра — там, где, по идее, должна быть мягкая ткань, — привычно надавив, чтобы сделать начальный надрез.
Лезвие явно вошло легче, чем должно было, но усилие приложить все-таки пришлось. Как минимум потому, что нож был широким и вгонять его в мясо Зверя было непросто.
Но я совершенно точно смог это сделать. Начал сдирать шкуру, делая надрезы и поддевая их лезвием. Из-за моей неопытности шкура сходила клочьями, а не аккуратным пластом, но острота компенсировала отсутствие навыка.
После получаса напряженной борьбы, скользких рук и литра пота, мне наконец удалось отделить от туши всю заднюю ногу, очистив ее от меха и большей части соединительных тканей.
На земле передо мной теперь лежал огромный голый кусок темно-красного, почти бордового мяса. Без единой жилки или пленки, с идеально гладким, будто отполированным срезом. От него исходил легкий, едва уловимый запах… не мяса, а скорее старого дерева и холодного камня.
Я посмотрел на мясо, потом перевел взгляд на Звездного. Он сидел, прислонившись к стене, и его лицо в свете лучины казалось вырезанным из бледного воска.
— А как готовить будем? — спросил его неуверенно. — На твоем пламени?
Глава 11
Он медленно повернул голову, и его взгляд был настолько насыщенным презрением, что я почти физически почувствовал, будто меня обдали ледяной водой.
— Мое Пламя Духа предназначено не для примитивной жарки, как у дикаря на костре, — процедил он. — И вообще, чтобы извлечь из мяса Зверя всю концентрированную силу, есть его нужно сырым. Режь. Отрежь мне часть. Побольше.
Я вздохнул, ощущая странный металлический привкус во рту еще до того, как попробовал мясо. Ножом отсек от бедренной части добрый кусок размером с мою ладонь и протянул ему.
Он взял его длинными пальцами, не глядя, и безо всякой брезгливости откусил. Его лицо не дрогнуло, но я увидел, как резко напряглись мышцы на скулах и шее, будто он разжевывал не мясо, а кусок плотной коры.
Затем я поднес ко рту свою часть. Запах ударил в нос — плотный, дикий, с явным железным привкусом крови и чем-то еще, древесным и горьким. Я заставил себя откусить.
Мясо оказалось не просто жестким. Оно было волокнистым до невозможности, и каждое волокно сопротивлялось, его приходилось долго и упорно разжевывать, буквально перетирая зубами, как самую сухую и старую кожу.