Я слышал обрывки разговоров у общего колодца на площади, куда ходил за водой раз в день.
— Слыхал про Фаю-то Севину? Вены, говорят, открыла!
— Да брось, не может быть! Девка молодая еще!
— Сам Митрий подтвердил! На плацу она с тем… с Сашкой-то дралась, так Дух с кулаков, как туман, шел! Видали!
— Ну надо же… Талантище! Честь нашей деревне, ей-богу!
— Староста Евгений Васильевич, слышь, уже письмо в город готовит, в академию. Говорит, такую без экзаменов возьмут, только его поручительства достаточно.
Оказалось, достичь Вен до семнадцати — это не просто хорошо. Это была громкая заявка даже для города, где маги копошились, как муравьи.
Для нашей глухой, затерянной у леса деревни это было событие из разряда невероятных. Чудо. Как если бы из нашего старого, иловатого колодца вдруг забил источник сладкого вина.
Тетя Катя, подхваченная этой волной всеобщего восторга и поддержанная старостой Евгением Васильевичем (который, видимо, видел в этом средство повышение своего авторитета) и даже, как я понял по оброненным фразам, самим сотником Митрием (хотя он, кажется, просто радовался за талантливую ученицу), затеяла праздник.
Не просто ужин в доме, а настоящий пир на всю деревню. На главной площади, прямо у дома старосты.
Глава 20
Готовились четыре дня. Женщины, сбившись в кучи у общих печей во дворе старосты, пекли хлеб — сдобный, на белой муке, которую специально привезли. Пироги — с рыбой, с капустой, с лесными ягодами, собранными детьми.
Мужчины, покряхтывая и перешучиваясь, сколотили из свежих досок длинные, грубые, но крепкие столы. Ребятишки таскали скамьи и лавки со всей округи — из дома собраний, из школы, отовсюду где было можно их взять.
Запахи поползли над деревней уже с раннего утра праздничного дня. Дым от березовых дров, на которых жарили туши двух откормленных боровов. Сладковатый аромат жарящихся овощей. Тяжелый, пьянящий запах дрожжевого теста.
Они смешивались с привычными запахами навоза и пыли, но от этого не становились хуже, скорее, наоборот, как-то мягче, роднее.
К вечеру на площади уже стояли, сдвинутые широкой буквой «П», три огромных стола, накрытых самыми лучшими, хоть и потертыми скатертями. На них красовались ряды тарелок с едой. Куски тех двух боровов, разваленные по тарелкам, покрытые румяной корочкой; миски с дымящейся картошкой и тушеной капустой; лотки с пирогами.
Глиняные кувшины с квасом, деревянные жбаны с медовухой и даже несколько темных, запыленных бутылок настоящего городского вина, которое дядя Сева припас для самого особого случая и теперь торжественно расставлял на почетном конце стола.