Федя, напротив, постоянно метался взглядом. Он пялился на меня исподлобья тяжело, ненавидяще, сканируя лицо, руки, плечи.

Но стоило мне поднять глаза и встретиться с ним взглядом, он тут же шмыгал носом, сосредотачивался на своей миске и начинал яростно ковырять в каше ложкой, будто выискивая там что-то. Его лицо все еще было похоже на синюю картофелину, хотя основной отек и спал. В отличие от меня, Духовные Маги, по крайней мере без особых техник, заметно быстрее не исцелялись.

Тетя Катя раздавала задания, стоя у печи и попивая горячий взвар из кружки.

— Картошку на северном краю окучить, — говорила она коротко, глядя на меня. Голос был ровным, деловым. — Все ряды. Потом грядку от капусты подготовить к новой посадке, закидать навозом. Забор у курятника посмотри. Там две жерди снизу подгнили, их сменить надо. Ну и всякого по мелочи, ты знаешь.

Она не добавляла ни «чучело», ни «паршивец», ни «смотри, чтобы к вечеру было сделано». Она просто говорила, что нужно сделать, и я кивал.

— Понял.

И шел в огород. После безумных, изматывающих спаррингов с костяной марионеткой Звездного, где каждый неверный шаг, каждый срыв ритма означал сбитое дыхание и синяк размером с яблоко, простая работа руками казалась медитацией. Почти отдыхом.

Я брал вилы — тяжелые, с туго насаженными на древко черными зубьями. Вонзал их в рыхлую, темную землю у корней картофельной ботвы, нажимал ногой, чувствуя, как железо с мягким хрустом разрезает пласт. Переворачивал.

Ком земли, переплетенный белыми жилистыми корнями, пах сыростью и чем-то терпким. Потом тяпка. Деревянная рукоять, привыкшая к ладоням, затертая до гладкости. Резкий, точный взмах — и сорняк срезан под самую кочерыжку. Четко. Под корень. Пучки лебеды и мокрицы летели в сторону, на межу.

Потом грядки. Я таскал воду из колодца на коромысле, в деревянном коробе носил из компостной кучи перегной и навоз. Я нес это все легко, почти не чувствуя веса — только ритмичное покачивание.

Проливал землю, рыхлил, смешивал с удобрениями. Земля жадно впитывала, тихо шипя.

Тело работало само, без суеты, без мыслительного усилия. Каждая мышца знала свое дело, движения были выверенными, экономичными. В этом был свой покой, которого мне так не хватало раньше. Я даже ловил себя на мысли, что мне это нравится.

Не как рабская повинность, от которой тошнит, а именно как работа — честная, простая, с ощутимым результатом. Вот здесь была грядка, заросшая травой. А теперь она чистая, темная, политая. Дело сделано. И ты видишь это.

Может быть, когда-нибудь у меня будет свой огород?