Тетю Катю за эти дни словно подменили. Она не лезла с расспросами. Не пыталась выведать мои секреты за едой. Она просто была.

Иногда, когда, закончив задание вдвое быстрее обычного срока, шел к колодцу умыться, я чувствовал на себе ее взгляд из окна горницы. Взгляд был сложный. Там была и настороженность, как к незнакомому зверю, и какое-то новое, незнакомое мне уважение (или его подобие), и названная мной тогда вина, которая выглядывала робко, будто стыдясь себя.

Мы достигли молчаливого перемирия. Я делал то, о чем просили, и делал хорошо. Она оставляла меня в покое. После обеда она просто отодвигала свою тарелку и кивала в мою сторону: «Свободен».

И я уходил. Не в лес к Берлоге, а чаще — на задворки огорода, где за сараем росла старая, кривая яблоня. Там, в ее тени, я снова погружался в практику.

Цикл за циклом. Дух гудел внутри, отзываясь на каждое движение, становясь все более послушным, все более «моим». Это уже был не просто теплый камень в животе — он был частью дыхания, частью растяжки мышц, частью самого ритма.

Федя был похож на затравленного волчонка. Тетя Катя, видимо, решив проучить окончательно, нагрузила его работой по дому и участку, приказав возвращаться сразу после занятий у сотника, не задерживаясь на дополнительные отработки.

Он рубил дрова за домом, я слышал нервные удары топора — частые, не в ритм. Он таскал воду для бани и для скотины. Два ведра в руках, с которыми он ковылял, расплескивая, а лицо было красным от натуги и злости. Он чистил загон для кронтов, и оттуда доносилось его сердитое бормотание и визг маленьких зверьков.

Все то, что раньше было моей неизменной обузой. Он делал это грубо, неохотно, с постоянным ворчанием под нос. А когда наши пути пересекались — у колодца, у сарая, на узкой тропинке между грядками, — он бросал на меня взгляд, полный такой немой, кипящей злобы, что казалось, вот-вот лопнут белки его глаз.

Но не подходил. Не пытался задеть словом, не ставил подножку. Он просто замирал, сжимался, и в его взгляде поверх ненависти читался отчетливый животный страх.

Страх был сильнее. Это было видно по тому, как он резко отшатывался, если я неожиданно поворачивался в его сторону, и по тому, как он никогда, ни на секунду, не поворачивался ко мне спиной, всегда держа меня в поле зрения краем глаза.

А в деревне тем временем кипела другая жизнь — праздничная, суетливая, шумная. Новость о том, что Фая, дочь Кати и Севы, достигла Духовных Вен в неполные шестнадцать, облетела все дома, все околицы быстрее, чем весенний паводок заливал низины у реки.