Собиралась почти вся деревня. Старики и старухи, которых в обычные дни редко видели дальше их палисадников, ковыляли к площади, опираясь на палки и на плечи внуков. Женщины в праздничных, ярких платках. Мужики в чистых, хоть и поношенных рубахах. Ребятня носилась между ног взрослых, визжа от предвкушения.

Это был не просто ужин. Это было заявление всей деревни — миру, лесу, соседям, а может, и самим себе, мол, смотрите, у нас не только землю пахать да от Зверей отбиваться умеют. У нас растут свои звезды. Будущее есть.

А та самая звезда, Фая, должна была появиться позже всех, как и полагается главной виновнице. Я слышал, как две соседки, проходя мимо нашего забора, переговаривались:

— Катька-то всю ночь сидела, новое платье ей шила! Из той самой ткани, что Сева из города прошлой осенью привез, с цветочками.

— Видала я Фаю с утра — вышла воду почерпнуть. Лицо белое как смерть, грустное. Не рада, видать, всей этой суете.

— Да что ты! Чего же не радоваться-то? Почет, уважение! В город дорога открыта!

— Не знаю… Не по-детски что-то она глядит. Словно не ее это все празднуют.

Площадь гудела, как гигантский потревоженный улей. Люди толпились вокруг длинных столов, смеялись слишком громко, переговаривались через три лавки, звенели глиняными кружками, чокаясь. Общий гул то тут, то там прорезали мужские басы и детский визг.

Я сидел на самом краю одного из боковых столов спиной к старому, кривому плетню, откуда мог видеть почти всю площадь и главный стол, и толпу, и проходы между домами. Я сам попросил тетю Катю усадить меня здесь, подальше от центра, когда мы только вышли из дому.

«Сяду где-нибудь с краю, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Мне так… удобнее».

Она на мгновение задержала на мне взгляд, в котором мелькнуло привычное раздражение, но тут же погасло. И она лишь резко кивнула, чуть сдвинув брови.

«Как знаешь. Только смотри, веди себя прилично. Не позорь».

И все. Ни вопросов, ни упреков. Еще одно маленькое подтверждение нашего молчаливого договора. Я не лезу в ее праздник, она не лезет в мои дела.

Главный стол стоял на небольшом деревянном настиле, на пару бревен выше земли. Тетя Катя сидела там, выпрямившись так, будто у нее вместо позвоночника был вставлен дубовый кол.

На ней было ее единственное праздничное платье. Синее, с выцветшим до блекло-голубого цветочным узором по подолу и манжетам. Ее лицо сияло смесью неподдельной гордости и жадного торжества.

Она принимала поздравления, одобрительно кивала, иногда изображала скромную, сдержанную улыбку, но глаза ее метались, считывая, оценивая каждого подходящего. Кто как поклонился, кто что принес, кто просто языком молол, а кто говорил дело.