Его движения были лишены обычной резкости. Это было странно. Неправильно. Совсем не похоже на того Федю, которого я видел еще два дня назад — грохотавшего по дому, хлопавшего дверями так, что звенела посуда, и оравшего на мать, что он тоже чего-то стоит, что это несправедливо, что Фая всегда была только его тенью, а теперь ее вознесли на небеса, а его — в грязь.

Где та ярость? Где-то кипение, что било из него, как пар из перегретого котла?

Теперь он сидел, как тихий, послушный щенок, спокойно позволяя себя игнорировать. И это не сходилось. В голове всплыли слова Звездного, брошенные как-то между ударами его костяной марионетки.

«Люди не меняются за день. Их нутро не переворачивается, как блин, без веского повода. Если яростный пес, который всегда рычал и рвался с цепи, вдруг перестал лаять и забился под лавку, ищи одну из двух вещей, либо кость в его зубах, ради которой он готов терпеть, либо перегрызенную цепь».

У Феди не было «кости». Его публично унизили. Сестру, его вечную «младшую», вознесли на пьедестал, о котором он, вероятно, и сам мечтал. Его самого отодвинули в тень, заставили выполнять черную работу.

Он должен был кипеть. Должен был сидеть сейчас, мрачно насупившись, сжимая кружку так, чтобы глина трескалась, бросать злобные, испепеляющие взгляды на меня, на Фаю, на всех. Должен был хоть как-то проявлять свою ярость, пусть даже немую.

Но нет. Только это спокойствие. Методичное жевание. Принятие своего нового места.

Я сильнее прижался спиной к плетню, продолжая наблюдать за ним, но стараясь делать это незаметно, через головы смеющихся, жестикулирующих гостей. Федя поднял свою кружку, отпил медленным, ровным глотком, поставил ее на стол с тихим стуком.

Он даже разок повернулся и перекинулся парой слов с сыном кузнеца, который сидел сбоку, вне главного стола. И на лице Феди, когда тот что-то сказал, мелькнула какая-то тень. Он явно знал что-то, чего не знал больше никто.

Тревога поползла от основания черепа вниз по спине, сжимая мышцы. Я не понимал, в чем дело. Не мог найти причину, ни одной зацепки.

Но эта перемена, это спокойствие — оно было неправильным. Оно нарушало все известные мне правила поведения этого человека. А если что-то нарушает правила — Звездный не уставал это повторять, — значит, ты чего-то не видишь.

Напряжение сжало плечи, заставило спину выпрямиться, ноги инстинктивно уперлись в землю, готовые к толчку. Праздничный гул, смех, звон посуды — все это внезапно стало казаться фальшивым.

Подарки, наконец, перестали подносить. Последний сверток, от семьи рыбаков с дальнего конца деревни, занял место на и без того ломящемся от даров краю стола.