Глиняные кружки и деревянные чаши поднимались снова и снова, звонко стукаясь друг о друга.

— За Фаю! За нашу звездочку! Чтобы в городе не затерялась и славу о родной деревне по всему свету разносила! — гремел кто-то из кузнецовых подмастерий, уже изрядно хмельной.

— За академию! — подхватил другой. — Чтобы училась прилежно, и начальство ее сразу заметило! Быстро по ступенькам пошла!

— За родителей, что такого сокола вырастили! Честь им и хвала! — вставила какая-то женщина, и в ее голосе звенела неподдельная, пьяная восторженность.

Тосты громыхали один за другим. Тетя Катя сидела, выпятив грудь, и кивала на каждый, ее щеки и шея горели алым румянцем от смеси вина, жары и всеобщего, пьянящего внимания.

Она улыбалась, но улыбка была напряженной, скошенной, как будто она боялась упустить хоть один комплимент, хоть один взгляд, полный зависти или уважения. Дядя Сева тоже мутно улыбался, кивал в такт тостам и чокался со всеми подряд, кто подходил. Его движения стали размашистыми и неточными.

А Фая… Фая поднимала свою почти полную кружку с обычным квасом ровно настолько, насколько этого требовала простая вежливость — чуть оторвав от стола, даже не доходя до уровня груди. Ее тонкие губы шевелились, беззвучно или почти беззвучно произнося какое-то «спасибо» или «спасибо вам», но взгляд оставался отстраненным. Ей было явно не до веселья.

К ее счастью, деревня, выпившая и наевшаяся досыта, быстро забыла о тонкостях и о самой виновнице торжества. Новость стала просто удобным предлогом для праздника.

Музыка началась почти сама собой — кто-то принес из дома дудку-жалейку, кто-то вытащил барабан, обтянутый потрескавшейся козьей кожей. Первые, неуверенные скрипучие такты, пауза, и затем снова — громче, смелее.

И вот уже бойкая плясовая, от которой ноги сами начинали притоптывать, полилась над площадью. И площадь ожила по-новому, сменив статичное пиршество на бурлящее движение.

Пары — сначала две-три стеснительные, потом больше — выкручивались в центре площади. Рубахи и платья мелькали, сливаясь в пестрое пятно. Смех стал громче, откровеннее. Где-то на краю, у дальнего стола, двое мужиков, уже изрядно набравшихся, вдруг начали толкать друг друга в грудь и хрипло кричать.

— Говорил я тебе, межа там идет! От столба до ольхи!

— Врешь как сивый мерин! От колодца, я тебе сто раз показывал!

— Покажу я тебе, сволочь…

Старый спор о межах всплыл на волне хмеля, и голоса становились все злее. Но не успела перепалка перерасти во что-то серьезное, как рядом со спорщиками выросли три плотные, спокойные тени.