Тела учеников светились тусклыми, неровными, колеблющимися огоньками. А тело Фаи…

У нее внутри горело. Не просто светилось, а горело четкой, ясной, осознанной структурой. От центра в груди, где сгусток энергии был ярче, плотнее и стабильнее, чем у всех остальных, расходились тонкие, извилистые, но совершенно четкие каналы.

Они напоминали корни дерева или систему рек на карте — главные, мощные артерии и мелкие ответвления, опутавшие ее руки до кончиков пальцев, ноги, даже шею и голову.

Это были не просто скопления силы. Это была система. Упорядоченная. Выстроенная. Живая.

Духовные Вены.

Я медленно, почти неслышно выдохнул, отпуская видение. Мир вернулся к привычным краскам, к пыли и бледным лицам вокруг. Но знание осталось.

— Фая, — произнес Митрий, и в его голосе, хриплом от напряжения, прозвучало не приказание, а предупреждение, почти мольба, — не надо. Это не способ решать вопросы. Отойди.

— Он пришел за Федей, — перебила она сотника, не оборачиваясь, не отводя от меня своего ледяного взгляда. Ее голос был лишен эмоций. — Значит, сначала ему придется пройти через меня. Или он отказывается? Боится?

Она бросила мне прямой, открыто вызывающий взгляд.

Митрий сдвинул свои седые брови, его лицо стало жестким, как из гранита. Он ненавидел такие разборки на своих занятиях. Они переворачивали все, чему он пытался научить. Они превращали плац в базарную площадь.

— Остановитесь. Оба. Это не способ… — начал он снова, более властно.

— Прошу вас, сотник, — сказал я, наконец оторвав взгляд от Фаи и посмотрев на него, — не вмешивайтесь. Дайте закончить.

— И я прошу, — тут же, почти эхом, отозвалась Фая, не меняя интонации.

Митрий замер. Посмотрел на меня — на мое спокойное, но решительное лицо. Посмотрел на Фаю — на ее холодную, почти фанатичную уверенность и готовность.

Он сжал свои большие кулаки так, что костяшки побелели, желваки на его скулах заиграли, будто под кожей бегали мыши. Потом он резко, с нескрываемым недовольством и горечью махнул рукой — жест, полный отчаяния, — и сделал шаг назад, к своему столбу со щитами.

Его молчание было красноречивее любых слов, ладно, делайте что хотите.

Круг вокруг нас с Фаей разомкнулся, отдавая весь плац. Дыхание у зрителей замерло, превратившись в тихое, прерывистое сопение. Федя, воспользовавшись моментом, шмыгнул в первый ряд, и на его лице отражалась смесь страха и лихорадочной надежды. Тишина на плаце стала звенящей, напряженной до предела, готовая лопнуть от первого же движения.

Я смотрел на Фаю, в ее холодные, уверенные глаза, лишенные прежней брезгливости, — теперь в них была только решимость. Вокруг нас сжималось кольцо зрителей, их дыхание стало частью звенящей тишины, прерывистым шумом на фоне моего собственного ровного ритма.