Топтыгин пару секунд молча смотрел на меня, его взгляд скользнул по лицу, по дрожащим рукам. Потом он коротко, почти небрежно кивнул.

— Разумно. Веди.

Он махнул рукой — короткий, отточенный жест. Двое бойцов в красных мундирах, стоявших ближе всех, тут же, без лишней суеты, вышли из общего строя и встали по бокам от меня, на расстоянии вытянутой руки.

Они не схватили меня, не приковали. Просто заняли позиции, из которых могли мгновенно перехватить любое движение. Сам начальник сделал шаг вперед, встав прямо за моей спиной.

Еще восемь бойцов отделились от общего кольца и бесшумно двинулись за нами, образуя плотный клин. Остальные остались на площади, продолжая держать в безмолвном страхе оцепеневших деревенских.

Я мельком, краем глаза, увидел, как Фая, все еще стоя у стола, смотрела мне вслед. Ее лицо в прыгающем свете факелов было нечитаемым. Ни ненависти, ни сочувствия, только глубокая, отстраненная напряженность.

Мы быстро, почти бесшумно пересекли площадь, свернули в узкий темный переулок между двумя избами. Тень сомкнулась над головой.

Дом лекаря стоял на самом отшибе, рядом с покосившимся хлевом. Дверь, как обычно, была не заперта — в деревне не воровали друг у друга.

Толкнул ее, и запах трав ударил в нос — густой, сложный коктейль из сушеной мяты, полыни, ромашки и чего-то еще горького, лекарственного. Внутри было темно, только слабый отсвет от площади пробивался в маленькое окно.

Я вошел, бойцы остались на пороге, перекрыв проем своими плотными фигурами. В полутьме, которая для меня была ярким днем, быстро нашел нужные пучки, висевшие под потолком на грубой бечевке.

Сорвал один, пусть и самый большой, чтобы не выглядело подозрительно, — будто и вправду ворую понемногу. Скомкал сухие стебли и листья в руке, почувствовав знакомый, горьковатый запах. Сердце бешено колотилось, но пальцы не дрожали.

— Все, — сказал, выходя обратно на улицу и показывая смятый пучок.

Начальник оценивающе глянул на траву в моей руке, потом на мое лицо. Ничего не сказал. Просто кивнул в сторону выхода из деревни.

— Веди. Без задержек.

Мы двинулись к главным, дубовым воротам. Часовые, выставленные после заката, — двое деревенских парней из ополчения, — при виде красных мундиров молча, с бледными лицами отскочили в стороны, прижавшись к столбам.

Их глаза, полные немого ужаса, скользнули по мне. Мы прошли между тяжелыми, окованными железом створками, и перед нами открылась темная колея, уходящая в спящие поля, а за ними — черная стена леса.

Ночь была неестественно тихой. Только наши шаги — мои, в стоптанных башмаках, и одиннадцати пар грубых, подбитых металлом сапог — глухо, мерно стучали по утоптанной земле дороги.