По спине побежали струйки холодного пота. Такого поворота я не ожидал. В плане было мое условное предательство и их терпеливое ожидание. Надо было его переиграть, и быстро.

— Если мы все пойдем туда гурьбой, он сразу почует вас! — прошипел я, вкладывая в голос отчаянную убежденность, наклоняясь вперед, будто делюсь страшной тайной. — Он же не просто раненый! У него есть способы чувствовать Дух! Вы же держите моих в заложниках на площади! Вы думаете, я рискну?

Начальник, кажется, уже открывал рот. Его тонкие губы сложились для короткой команды, чтобы тащить меня силой, но в этот самый момент воздух вокруг нас замер.

Это было физическое ощущение. Будто нас накрыло тяжелым, невидимым колпаком. Исчез едва уловимый ветерок, шевеливший верхушки сосен. Замолчали даже ночные насекомые — их стрекот и писк оборвались мгновенно.

Наступила абсолютная, гнетущая тишина, в которой собственное дыхание и стук сердца казались оглушительными. И в этой мертвой тишине раздался голос.

Он шел не с какой-то одной стороны. Он был везде и нигде. Сверху, снизу, из самой сердцевины темноты между деревьями. Он был тихим, ровным, без вибраций. Как будто говорил сам лес, и в словах его не было ничего живого.

— Пусть мальчик сделает, как говорит.

Начальник городских вздрогнул всем телом, как от удара невидимым хлыстом. Все его мышцы мгновенно напряглись, он выпрямился, замер в почтительной стойке. Широко раскрытые глаза устремились вверх, в непроглядную черноту крон, но там, конечно, ничего не было видно, только черный бархат ночи.

Голос продолжил, не обращая внимания на его реакцию, — ровно и бесстрастно, будто диктуя отчет:

— Но напоминаю тебе, мальчик. Если попытаешься выкинуть какой-нибудь трюк, предупредить цель или слинять в лес… твоя приемная мать умрет не от ожога. Она умрет от того, что ее голова разлетится на куски, как перезрелая тыква, брошенная с обрыва. Понятно?

Соленая тошнота подкатила к горлу. Я стиснул зубы так сильно, что почувствовал, как заскрипели челюсти. Этот голос… этот невидимый наблюдатель, о котором говорил Звездный… он был здесь, рядом. И он говорил о тете Кате так, как говорят о мухе, которую собираются прихлопнуть. Без злобы. Без эмоций.

Я кивнул, не в силах выговорить ни слова. Горло было словно сжато тисками.

— Хорошо, — сказал начальник городских, уже обращаясь ко мне, но его взгляд все еще блуждал где-то вверху, в пустоте, — иди. Делай, как сказал. Мы ждем здесь. Не пытайся быть умнее, чем тебе позволено. На кону не только твоя жизнь.

Я развернулся, не глядя на него, и, заставив ноги двигаться, зашагал в сторону Берлоги. Ноги были ватными, подкашивались, но я гнал себя вперед.