— Почему? — вырвалось у меня хрипло. — Зачем тогда вообще… помогать? Учить? Давать книжку? Почему не прогнал сразу? Не сказал, чтобы убирался к черту и не светился?

В его глазах, обычно таких острых, насмешливых или просто уставших от всего мира, сейчас горел какой-то другой огонь. Горестный. Глубоко печальный. И в то же время — признательный. Такого выражения я у него еще не видел.

— Потому что ты меня вдохновил, Саша.

Он помолчал, снова глядя в темноту, подбирая слова на, казалось, чужом для него языке откровенности.

— Я бегал. Много-много лет. От них. От их охотников, от их ловушек и сетей. Не мог окончательно скрыться, потеряться, но и… не решался дать бой по-настоящему. Я выдохся. Привык выживать. Прятаться. Отступать. Тушить свое пламя, чтобы не светиться. А потом — ты. Избитый до полусмерти, униженный, с переломанными ребрами и разбитым носом. И ты не сдался. Не лег и не умер. Ты приполз и сказал, что хочешь силы. Не выпрашивал. Не ныл о несправедливости. Не мечтал о мести. Ты напомнил мне, черт возьми, что такое настоящее сопротивление. Не выживание. Не приспособленчество. А именно сопротивление. Волевое, упрямое, глупое. За это… за этот пинок под зад, за это напоминание о том, кем я когда-то был… я был тебе должен. Хотя бы попытку. Хотя бы шанс.

Он откашлялся сухо, поправился на жестких шкурах, его лицо на мгновение скривилось от боли в боку.

— И мы с тобой… Знаешь, мы очень похожи. Гораздо больше, чем ты думаешь. Я — последний из моего клана. Нас уничтожили. Не за преступления. Не за злодеяния. Из зависти. За нашу магию, которую они не могли понять, контролировать и потому дико боялись. Вырезали всех. Стариков, женщин, детей. Мне просто… повезло. Я был далеко, на задании. И теперь я — беглая тень, живое напоминание об их нечистой совести, которое нужно окончательно стереть с лица земли, чтобы закончить дело и спать спокойно.

Он посмотрел на меня пристально, и его взгляд стал вдруг пронзительным, будто видящим сквозь кожу, мышцы и кости, прямо в самую сердцевину.

— А ты… ты, Саша… единственный известный мне представитель клана Духовных Практиков, к которому не можешь не принадлежать, учитывая твое врожденное родство с Духом и дикую скорость прогресса. Их тоже уничтожили. Потому что сочли слишком опасными, слишком сильными. Потому что боялись, что их путь, медленный, тяжелый, но ведущий к незыблемой мощи тела и духа, бросит вызов устоявшейся, удобной иерархии. Поэтому, Саша, — его голос стал вдруг мягче, почти жалостливым, и от этого стало еще страшнее, — не вини больше своих родителей. Они не пытались от тебя избавиться. Они пытались спасти. Спрятать. Отдать в самый обычный, захудалый детдом с деньгами на твое содержание, в надежде, что вырастешь незамеченным, обычным, ничем не примечательным. Что проскочишь мимо внимания их врагов, ищущих уцелевших. Они любили тебя достаточно, чтобы… отпустить. Чтобы отдать. Чтобы ты жил, даже не зная их.