— Я сдерживал его все это время силой воли и остатками Пламени. Но ресурсы конечны. Даже если сбегу сегодня, выжгу дотла всех этих назойливых муравьев и снова скроюсь в тенях… мне останется год. От силы два. Не больше. И мое пламя погаснет вместе со мной.

Я не мог вымолвить ни слова. Не мог двинуться. Просто стоял и смотрел на него, на его внезапно осунувшееся, по-настоящему старое в этом свете лицо, чувствуя, как последние внутренние опоры, на которые я бессознательно опирался, рушатся одна за другой.

Он умирал. Он знал, что умирает, с самого начала. И все равно тратил последние силы, чтобы помочь. Учить. Готовиться к этому последнему бою. Ради чего? Ради принципа? Ради меня?

Но он не закончил. Казалось, самое тяжелое приберег напоследок.

Звездный медленно, с видимым сосредоточением, протянул перед собой правую руку ладонью вверх. Сначала на ней не было ничего. Потом в самом центре возникла крошечная, едва заметная искорка. Она была белой, как первый зимний снег.

Искра начала не спеша расти, сгущаясь, вбирая в себя свет из окружающего пространства, пока не превратилась в шарик размером с голубиное яйцо. Шар из чистого, бездымного пламени.

Оно не жгло воздух, не бросало бликов на стены, не освещало вокруг — оно просто было. Плотное, идеально круглое, самодостаточное. Оно излучало тихое, беззвучное сияние, и если вглядеться, в его глубине, в самом ядре будто клубились и рождались целые миниатюрные галактики из искр и света.

— Это моя Эфирная Сфера, — произнес Звездный, и в его всегдашнем надменном или уставшем голосе впервые зазвучало что-то вроде… благоговения. Или горькой нежности. — Не вдавайся в подробности — потом поймешь. Вместилище Пламени Духа. Вся моя суть, все, что я есть, — все здесь. В этом огне.

Он поднял глаза от сферы и уставился на меня. Его взгляд в этот момент был неумолимо, почти жестоко честным. Никаких прикрас. Никаких попыток смягчить удар.

— Я хочу передать ее тебе. Вместе с бременем и наследием моего мертвого клана… — аузу придавала каждому слову вес. — Они будут охотиться за ней. Всегда. Если ты примешь ее — эта вечная охота, этот крест, перейдет к тебе. Если откажешься, я все пойму. Не обижусь. Не стану настаивать или упрекать. У тебя и своего груза предков хватает. Выбор за тобой. Но выбирать нужно сейчас.

Во мне все перевернулось, смешалось, закружилось в каком-то бешеном, болезненном вихре. Горечь и освобождение от правды о родителях. Леденящий ужас от вида его смертельной раны. Сокрушительная тяжесть только что принятой правды о самом себе, о своем уничтоженном роде… И теперь — это.