Слова обрушились на меня лавиной, сметающей все на своем пути. Вот я стоял, а потом ноги сами подкосились, и я опустился на корточки прямо на земляной пол, не в силах пошевелиться, чувствуя, как почва под ногами, да и весь мир, уходит куда-то в черную бездну.

Не бросили. Не продали. Спасали. Любили.

Вся гора обиды, злости, горечи и одинокой боли, которая годами копилась где-то глубоко внутри, в самой темной части души, вдруг дала трещину. Не развалилась, нет. Но треснула с оглушительным грохотом.

И из трещины хлынуло что-то новое, страшное, незнакомое и освобождающее одновременно. Я не был ненужным отбросом, ошибкой, паршивой овцой. Я был… тайной. Наследием. Последним звеном.

Как и он. Голова гудела, мысли путались, сталкивались, пытаясь перестроить, пересобрать заново всю картину мира, самого себя, свое прошлое. Руки дрожали.

— Саша.

Голос — резкий, четкий и не терпящий возражений — врезался в сознание. Я вздрогнул всем телом и встретился с его взглядом. В нем не было теперь ни капли мягкости или печали. Была только холодная, отполированная сталь решимости.

— Вылезай из этой трясины. Позже передумаешь, переживешь, перекроишь свою жизнь заново. Сейчас у нас дела поважнее твоей личной драмы. Гораздо важнее.

Он тяжело, опираясь на стену пещеры, поднялся на ноги. Выпрямился, встряхнул головой, распрямил плечи, и в его осанке, в каждом движении снова появился знакомый мне по первым минутам встречи отблеск звездного, нечеловеческого величия. Неприязненного, высокомерного, но невероятно мощного.

— И раз уж мы дошли до откровений и разливания соплей по пещере, — он глянул на меня исподлобья, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее привычную усмешку, — у меня к тебе есть один серьезный вопрос.

Звездный замолчал, и в тишине Берлоги, нарушаемой только тихим потрескиванием догорающей лучины, стало слышно мое прерывистое, слишком громкое дыхание.

— Когда я упал сюда, — его голос стал тише, ровнее, будто он говорил не о себе, а о чужой, давно минувшей истории, — меня ранили куда серьезнее, чем кажется со стороны. Даже мне самому масштаб повреждений стал ясен не сразу.

Он медленно, будто каждое движение причиняло ему острую, но привычную боль, взялся пальцами за полы своего мундира, потом за край рубахи. Он задрал их, обнажив левый бок и часть живота. И я увидел.

На его боку, чуть ниже ребер, расползалось, впиваясь в кожу и мышцы, пятно. Цвета перезревшей сливы — ядовито-фиолетовое, с черными извилистыми прожилками, которые уходили вглубь тела, как щупальца.

Сама кожа вокруг этого пятна была воспаленной, неестественно красной и горячей на вид, а центр нарыва слегка пульсировал, будто под ним билось второе, но больное сердце. От него, даже на расстоянии, шел слабый, но отчетливый сладковато-гнилостный запах, который раньше перебивался запахом дыма, земли и сушеных трав.