Звездный поднес раскрытую ладонь ко мне. Белое пламя вспыхнуло на ней — маленькое и сконцентрированное. Затем он сделал резкий, отбрасывающий пасс, будто швырнул невидимый снаряд.

Пламя перекинулось с его ладони на меня. Не языком, а целой пеленой. Оно охватило меня всего, с головы до пят, окутав сияющим, призрачным саваном.

Сначала я ничего не чувствовал. Вообще ничего. Пламя лизало мою кожу, как безразличный призрак, не причиняя ни малейшего вреда, не давая ни тепла, ни холода.

Я видел его свет — ослепительно-белый, чистый. Я продолжал двигаться, переходя к пятой, потом к шестой позе. Энергия мозга клокотала внутри, тяжелая и неудобная.

А потом пламя проникло внутрь. Не через ожог, не через поры. Оно просто… оказалось там. Будто его и не было снаружи.

И боль — та самая абсолютная, абстрактная агония, что я мельком ощутил в запястье, — обрушилась на меня отовсюду. Одновременно. На каждый сантиметр кожи, каждый мускул, каждую кость, каждый нерв, каждый внутренний орган.

Она была везде. Она была всем. Она не имела источника, она была самой тканью моего бытия в этот миг.

Я закричал. Или попытался. Звук застрял где-то глубоко в горле, задавленный невыносимым, всесокрушающим напряжением, которое сковало диафрагму.

Мое тело дергалось, совершая движения поз, но теперь это были не плавные переходы, а судорожные, резкие рывки. Мышцы сводило одновременно от невероятного усилия практики и от всепожирающей боли очищения.

Я стиснул зубы так, что в висках застучало, а в ушах поднялся высокий, пронзительный звон. Думал, что знаю, что такое боль, после сердца Зверя. Я ничего не знал.

Но не останавливался. Седьмая поза. Восьмая — я втолкнул себя в нее через слой сплошной агонии, чувствуя, как кости скрипят под напором. Теперь зеркально. И снова первая.

Круг замкнулся, но это не принесло никакого облегчения. Наоборот. Боль только нарастала, смешиваясь и переплетаясь с чудовищной, густой энергией мозга, которая теперь горела внутри меня этим самым белым огнем Звездного.

Я был печью. Я был топливом. Я был тиглем, в котором что-то переплавлялось с немыслимой жестокостью. И все, что оставалось моему сознанию, — цепляться за одно — продолжать двигаться. Следующая поза. Еще одна. Еще круг.

Боль заполнила все, как вода заполняет тонущий корабль, вытеснив мысли, память, даже ощущение собственного тела. Я больше не чувствовал рук, ног, головы — не чувствовал их как части себя.

Существовал только всепоглощающий, беззвучный огонь, который пожирал меня изнутри с методичной, безжалостной тщательностью. Мое тело продолжало двигаться, но это было уже не осознанное действие, не волевое усилие.