Но белое пламя дало не только сырую мощь. Оно выжгло из моего сознания все постороннее, все, что стояло на пути к цели. Оставило после себя холодную, абсолютную ясность.
В этой ясности я видел внутреннюю карту своего тела как наяву. Видел бушующие, хаотичные потоки энергии пилюль, рвущиеся наружу. И — это было ключевое — увидел, как тончайшие, почти невидимые нити самого белого пламени, оплетая эти дикие потоки, могут их направлять. Заставлять течь не туда, куда им хочется, а туда, куда я указывал своей волей.
Я начал. Не прекращая двигаться, атаковать и уворачиваться от редких, но все еще смертоносных ответных ударов сабли противника, я заставил часть колоссальной внутренней энергии течь по тому самому сложному, витиеватому маршруту из третьей главы.
Это было невыносимо, мучительно тяжело. Но кристальная ясность, дарованная пламенем, позволяла это делать.
Сознание будто расщепилось надвое. Одна часть — та, что отвечала за тело, — вела бой: оценивала дистанцию, рассчитывала силу удара, следила за движением ледяного клинка. Другая часть, глубокая и холодная, держала в фокусе сложную энергетическую схему, заставляя бурлящую энергию закручиваться по спирали, проходить через воображаемые узлы и врата внутри меня, совершать цикл за циклом.
При этом, хоть мне и удалось избавиться от необходимости в позах, убрать условие с удержанием каждой схемы циркуляции на протяжении определенного времени уже было невозможно. Каждую последовательность требовалось тянуть по несколько десятков секунд, пока «поза», пусть и без физической части, не будет завершена. А противник уже приходил в себя, оправлялся от первоначального шока.
Поначалу оглушенный моим внезапным напором и возросшей силой, он теперь уловил суть. Его взгляд, скользнув по моему лицу, по струящемуся от кожи пару, стал оценивающим, холодным, без грамма мелькнувшей недавно паники.
Он понял, что я не стал вдруг мастером изощренных техник. Я просто стал сильнее и выносливее. И он, профессионал, начал адаптироваться.
Перестал пытаться контратаковать в лоб, принимать мои удары на блок. Он начал отступать более плавно, его движения стали скользящими, по-прежнему экономными, но теперь с упором на уклонение.
Он парировал мои удары с меньшей силой, но с большим мастерством, используя инерцию моего же тяжелого оружия, чтобы отклонять его в сторону, выводить меня из равновесия. Его ледяная сабля, будто жалящая змея, снова и снова находила щели в моей бешеной атаке — касалась плеча, оставляя тонкий порез на предплечье, полосовала бедро.