Противник видел это прекрасно. В его глазах мелькнуло холодное, профессиональное удовлетворение охотника, добивающего раненого зверя. Он сделал короткий, отточенный шаг вперед, занося саблю для точного, аккуратного удара — в горло или в сердце. Разницы не было.
И в этот миг между нами встала тень.
Сева. В его руках были зажаты его топорики, которые он поднял над головой, собираясь обрушить всю свою немалую силу на врага.
— Отойди от него, тварь! — закричал он, и в его голосе не было ничего, кроме слепой, безумной отваги.
Противник даже не взглянул на него. Он просто одним плавным, почти ленивым движением кисти, развернул запястье.
Светящаяся синевой сабля описала в воздухе короткую, блестящую дугу. Лезвие встретило рукоять топорика и прошло сквозь него, как через дым. Раздался негромкий, сухой щелчок. Дубовая палка раскололась на две аккуратные половинки.
Движение не прекратилось. Продолжая ту же дугу, клинок вошел в грудь Севы. Раздался странный, хрустящий звук — не столько ломающейся кости, сколько замерзающей и раскалывающейся плоти. Разрез прошел от левой ключицы вниз, почти до самого живота.
Сева не вскрикнул. Он замер на месте, его глаза, широко раскрытые, стали круглыми от внезапного непонимания. Он посмотрел на свою грудь, потом на лицо убийцы. Потом его колени подогнулись.
Он рухнул сначала на колени, а затем тяжело, как мешок с песком, навзничь, прямо к моим ногам. Отрубленный топор с глухим стуком упал на мерзлую землю.
Глава 20
Я смотрел на тело Севы. На его широко раскрытые, остекленевшие глаза, в которых застыло немое, детское непонимание. На страшный ровный разрез, пересекавший его грудь от ключицы до низа ребер.
Края раны были не рваными, а аккуратными, будто работу выполнил хирург, и они уже побелели, покрылись тонкой, хрупкой коркой инея. Изнутри не сочилась кровь — она замерзла, превратилась в темно-багровый лед.
Воздух вырывался из моих легких короткими, прерывистыми рывками, каждый вдох обжигал холодом изнутри.
Я видел мертвых раньше. Убивал сам. Волка. Барсука. Человека убил, задушив собственными руками.
Но это было иное. Это был не враг. Это был парень, который неделю назад с дрожащими руками и широкой, глуповатой улыбкой благодарил меня у восстановленного частокола. Который пару часов назад принес мне вторую миску каши и настоял, чтобы я ее съел, так как мне «нужно лучше питаться». Который только что, прямо сейчас, видя, что я повержен, бросился под лезвие, замахнувшись жалким топориком на бойца Сердца Духа.
Он умер за меня. Из-за меня. Потому что я не справился. Потому что я был недостаточно силен, недостаточно быстр, недостаточно умен.