Это осознание врезалось в мозг, минуя мысли, в самый ствол, где живут инстинкты, как раскаленный докрасна железный прут. Рождая в ответ… Не боль. Не скорбь. Чистую, всесжигающую ярость.

Она поднялась из самого живота, сжала глотку в тисках, вырвалась наружу беззвучным воплем, от которого сжались челюсти и задрожали веки. И в этот миг, на гребне этой абсолютной, белой ярости, внутри что-то щелкнуло.

То, что дремало с той ночи в Берлоге, с того момента, как я принял в себя Эфирную Сферу Михаила Пламенева. Искра.

Маленькая, неуловимая точка в самой глубине моего существа, залегшая на дне, до которой я безуспешно пытался достучаться все эти месяцы через медитации и попытки сосредоточиться.

Она дрогнула. Не по моей воле. От ярости. От отчаяния. От желания уничтожить.

И вспыхнула.

Это не было ощущением жара. Скорее, чувством абсолютной чистоты и абсолютного уничтожения, слитых воедино. Белое пламя.

Оно не обожгло плоть изнутри. Оно пронеслось по мне, как призрачный ветер, но там, где он касался плоти, происходило странное.

Пламя прожигало не тело, а саму суть чужеродной энергии внутри меня. Оно пробежало по всем каналам, по всем темным уголкам, куда успела просочиться враждебная ледяная сила от ударов той проклятой сабли.

Иней в ране на плече испарился. Не растаял, оставив влагу. Он просто исчез, будто его стерли. Та же участь постигла холодящий порез на бедре.

И главное — страшная дыра в боку. Острая, парализующая стужа, сидевшая там клубком, рассосалась в мгновение ока. Боль и чудовищная скованность ушли, оставив после себя лишь обычную боль от резаной раны и странную легкость.

Но на этом эффект не закончился.

Пламя, пробежав по телу и вычистив весь чужеродный холод, коснулось чего-то еще. Глубинных, дремлющих залежей. Я понял сразу, интуитивно: это была энергия пилюль Зверя.

Всех тех десятков, что я проглотил за чуть больше месяца тренировок в квартире Червина. И ведь был уверен, что использовал их полностью, что мое тело, как губка, впитало каждую каплю. Но оно, оказывается, не было идеальным сосудом.

Небольшая часть от каждой пилюли — может, одна десятая или около того — не была усвоена до конца. Она осела. Застряла. Вклеилась в плоть, въелась в кости, затаилась в самых потаенных уголках организма. Неиспользованный сырой, необузданный Дух. Спящий балласт.

И пламя коснулось этого балласта. Оно не поглотило его, а подожгло. Активировало. Эти крошечные спящие искры вспыхнули разом, как пороховая дорожка.

Их совокупная мощь, до сих пор разрозненная и безвредная, вырвалась наружу сокрушительной, чудовищной волной. Она хлынула внутри, затопила каждый уголок.