Они встали плотной стеной между мной и остальным боем, отрезая легкий путь к отступлению к телегам, но и давая драться один на один, без вмешательства со стороны.

Я кивнул про себя, не отрывая взгляда от светящейся призрачным огнем сабли и от фигуры в маске, которая уже заняла устойчивую боевую стойку, и устремился в новую, более осмысленную и смертоносную атаку.

Мой стиль был рваным, непредсказуемым. Я держал колун в правой руке, нанося тяжелые, редкие удары с полного замаха — то снизу, пытаясь зацепить ноги, то сбоку, целясь в ребра, то коротким, резким движением от бедра в живот.

Каждый раз я менял траекторию, старался, чтобы следующий удар был неожиданным. Левую руку держал свободной, готовой схватить, толкнуть, вцепиться. Я постоянно пытался сократить дистанцию, прорваться внутрь — в зону, где его сабля и дистанционные атаки Духом стали бы бесполезны, где можно было бы давить весом и грубой силой.

Но он не поддавался на провокации. Его движения были выверенными до миллиметра, экономичными. Он не отступал панически, а делал шаг назад: ровно настолько, чтобы лезвие моего колуна проходило в сантиметре от его груди.

Его сабля встречала мой удар не лоб в лоб, а под острым углом, отводя силу в сторону с легким звенящим скрежетом. И сразу же, без паузы, следовала контратака — либо обратный ход того же клинка, либо толчок левой ладонью.

Из раскрытой ладони вырывалась невидимая, но ощутимая волна сжатого воздуха и Духа. Она не резала, но давила, как кузнечный молот. Тот первый удар, показавшийся мне сравнительно легким, оказался пристрелочным. Как выяснилось, он мог бить и вдвое, и даже втрое сильнее.

К тому же он использовал их куда изобретательнее Фаи. Я уворачивался, отскакивал, но его ударные волны вздымали под ногами мерзлую землю, выбивали дыхание, сбивали ритм. Он не просто оборонялся — он диктовал танец, и я был в нем неуклюжим партнером.

Подставлять древко колуна под его саблю я не решался. Даже в свете костров и слабом лунном сиянии было видно, как от изогнутого лезвия исходит синеватое мерцание.

Иней не просто покрывал металл — он стелился по воздуху вокруг клинка морозной дымкой. От лезвия веяло леденящим холодом, который пробивал даже тепло моего разгоряченного тела.

Одно прямое попадание — и дерево рукояти могло стать хрупким, как стекло, треснуть от внутреннего напряжения. Поэтому я блокировал либо железной частью, закрывающей часть рукояти, либо отбивал удары ладонью, плечом или согнутом предплечьем. Удар принимался с глухим стуком, отдача болезненно отдавалась в кости, и я отскакивал, гася импульс.