Сева был мертв.
— Снять с них все ценное, — приказал Марк, слезая с коня. — Оружие, монеты, если есть. Тела — оттащить в поле подальше. Наших — на телегу. Илья Алексеевич!
Купеческий помощник, бледный как полотно, но державшийся с неожиданной собранностью, подошел, держа в руке кривой тесак. В бою он не участвовал, да и Духом не владел, а оружие держал, вероятно, для самоуспокоения. Тем не менее храбрость мужчины внушала уважение.
— Можно использовать одну из телег под… под павших? Шелк перегрузим на другие — все равно везете с большим запасом.
Илья быстро кивнул.
— Да, конечно.
Работали быстро, молча, без лишних слов. С мертвых грабителей стаскивали еще теплые, пропахшие потом и кровью тулупы, вынимали из потайных карманов горсти медяков и серебра, забирали нехитрое оружие — простые топоры, дубины. И саблю, разумеется.
Потом тела просто взваливали на плечи, оттаскивали подальше от лагеря, в темноту за линией света от костров, и бросали там в снег. Наши — Сева и двое других — были аккуратно, почти бережно уложены на днище одной из опустевших после перегрузки телег.
Их лица накрыли оторванными кусками брезента от тентов.
— Все, кроме тяжелораненых, будут стоять в дозоре по периметру, — сказал Марк, когда основная работа была закончена. — Смена караульных каждые два часа. Костры поддерживать, не давать гаснуть. До рассвета никому не спать, даже если кажется, что все тихо. Раненым — перевязку, кто может. Водки по глотку тем, кто на посту, — согреться.
Никто не возражал. Раны перевязали, глубокие — зашили. Мой бок восстановился почти полностью благодаря исцеляющему эффекту Крови Духа, через которую была пропущена мощь энергии пилюль, но и мне наложили повязку.
Тем, кого поставили в первый дозор, выдали по глотку дешевой горькой водки из медной фляги — не для веселья, а чтобы согреться изнутри и приглушить ломящую боль от ушибов и порезов. Я остался стоять у самого большого костра и смотрел в ту сторону откуда пришли грабители.
Тело горело остатками энергии и новыми, заявляющими о себе травмами. Треснувшее ребро вспыхивало острым огнем при каждом вдохе; множество мелких порезов на руках и ногах, даже уже начав тоже затягиваться, все еще саднили; мышцы гудели от перенапряжения.
Но все это было лишь фоном, далеким гулом. Главное было внутри — ледяная, тяжелая пустота и четкое понимание: до утра нужно просто продержаться. Стоять. Смотреть. Быть готовым.
А что будет утром, как двигаться дальше — уже дело утра. Сейчас существовала только эта долгая зимняя ночь, эти костры, чадящие смолистым дымом, и глубокая, звенящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров, сдержанными стонами раненых за спиной и мерными шагами дозорных.