— Но спонсирование-то у него остается? Род ведь платит? — уточнил я, хотя уже догадывался об ответе.

— Остается. Ровно та же базовая стипендия, что и у меня в начале. Но я показываю результаты, и это все видят. А он отстает по всем фронтам. Это тоже все понимают. И ученики, и преподаватели, и даже служки. И другие ученики его за это возненавидели. За то, что он занял чье-то место, на которое мог претендовать кто-то более достойный, что получает деньги, которые кто-то более способный мог бы превратить в реальный прогресс. За то, что он наглый халявщик. Это не мои слова, если что.

Она замолчала на секунду, сжав губы в тонкую белую ниточку.

— Я… первое время пыталась за него заступиться. Объясняла тем, кто особенно усердствовал, что это мой брат, что он не виноват, что просто попал в ситуацию… Кровь есть кровь, я не могла иначе. Но потом увидела, как он на это реагирует. Ни капли благодарности, ни понимания. Он считал, что это само собой разумеется. Что я обязана, потому что я его сестра и теперь у меня есть вес. В какой-то момент и вовсе начал требовать, чтобы я с ним занималась и помогала с учебой. И тогда я вспомнила, как он предал тебя. Как мама чуть не умерла, получив ту рану. Как он смотрел тогда — с торжеством и ненавистью. И перестала ему помогать. Совсем. Сейчас мы не общаемся. Я делаю вид, что его не знаю, если проходим в одном коридоре. И он меня тоже игнорирует.

— И что с ним теперь?

— Его прессуют. Не физически: на открытые побои никто не решится — все-таки формальное покровительство рода. Но морально, психологически, в бытовом плане… Постоянно. Насмешки, обидные прозвища, мелкие, но едкие пакости. Его игнорируют на групповых занятиях, с ним не хотят работать в парах, его записи «случайно» теряют. Он остался один. Совсем, абсолютно один.

Я слушал, и внутри, в самой глубине, где еще теплилась старая, невысказанная обида деревенского мальчишки, которого годами травили и били, что-то холодно щелкнуло.

Да, это было возмездие. Почти идеальное и произошедшее вообще без моего участия. Тот, кто годами топтал других, считая себя вправе, теперь оказался на самом дне, затоптанный теми, кого он, наверное, втайне всегда считал себе ровней, к кому стремился.

В этом крылась жестокая ирония. И чувство свершившегося возмездия было бы невероятно приятным, но было одно «но».

Я мысленно поставил рядом образ нынешнего Феди и понял: он уже не враг. Он — ничто. Пустое место. Жалкое, сломленное существо, которое даже ненавидеть уже не получалось. Тратить на него эмоции, даже негативные, даже эту мимолетную сладость торжества — это признать, что он все еще что-то для меня значит. Что все еще занимает место в моей голове. А он не стоил этого.