В город я возвращался затемно, когда в окнах зажигались огни, а улицы пустели. За все время зашел к Ане только один раз, на третий день. Она была в лавке одна, при свете керосиновой лампы пересчитывала пуговицы в большой картонной коробке.

Я постоял в дверях, потом вошел, позволив холодному воздуху ворваться внутрь. Она вздрогнула, подняла голову.

— Не смогу, как договаривались, — сказал я прямо, без предисловий. — Дела. Срочные. Надолго.

Она посмотрела на меня — ее глаза были большими и темными в полумраке, — потом медленно кивнула, не улыбаясь.

— Я поняла.

— Извини.

— Ничего. — Она опустила взгляд обратно на пуговицы, взяла одну, перевернула. — Возвращайся целым.

Это был весь наш разговор. Я чувствовал ее обиду, ее разочарование сквозь сдержанность. Но объяснять подробности, рассказать про рейд, про Зверя Камня Духа, про Ратникова я не мог. Не хотел втягивать ее в это.

Вечера были отведены для главного. Я закрывался на квартире, наглухо задергивал шторы, ставил перед собой на пол деревянную коробку с пилюлями — их запас регулярно пополнял Червин, молча, без комментариев.

Брал три круглых, темно-бордовых таблетки, клал на язык. Горький, металлический привкус мгновенно разливался по рту. Острая, чужая, ядовитая Энергия вгрызалась в тело, пыталась разорвать его изнутри.

Я принимал первую позу из третьей главы книжечки и начинал постепенное продвижение. Циркуляция Духа должна была идти по заданной схеме — не просто течь, а совершать виток по определенным точкам, удерживаясь в каждой строго определенное количество времени. Энергия пилюль бушевала внутри, но на поздней стадии Плоти Духа трех уже было далеко недостаточно, чтобы как-то навредить телу.

Разумеется, также я тренировал призыв и контроль белого пламени. Учился пробуждать его не через воспоминания об Ане, не через ярость, а просто силой воли.

Сжать все внутри, найти ту самую точку прохладного, тихого жара в глубине груди, окрашенного теплыми тонами, и толкнуть ее, как толкаешь дверь в темной комнате. Сначала на это уходило около десятка долгих секунд полной концентрации, когда весь мир сужался до этой одной искры. К седьмому дню — три секунды.

Концентрация, мысленный толчок, и она вспыхивала ровным, подконтрольным светом, обволакивала буйную энергию пилюль, делая ее послушной, и в то же время сжигая все лишнее, всю грязь и примеси, которые могли повредить телу. Я мог работать с ней, направлять ее по нужным маршрутам, прокладывая пути для Духа, исходящего из пилюль, и это было куда эффективнее обычной практики.

Перерывы между использованием искры также сокращались. Если в начале января нужно было ждать шесть часов, пока искра «остынет» и появится понимание, что она снова готова к розжигу, то к моменту, когда Червин рассказал о сходке банд, это время мне удалось сократить до четырех часов. А за прошедшие десять дней ударных тренировок четыре часа сократились до трех с небольшим.