Глава 7
Главная площадь Мильска была переполнена до отказа, людское море колыхалось и гудело. Горели большие костры в чугунных жаровнях, отбрасывая оранжевые блики на лица и стены домов.
Визжали дудки и трещотки, гремела где-то барабанная дробь, кто-то пытался играть на гармони. Люди толпились, смеялись, кричали, пели пьяные песни, обнимались. Воздух был густым и влажным, пахло жженым сахаром, глинтвейном, дымом смолистых дров и человеческим потом.
Я влился в толпу, купил за пару медяков кружку горячего пряного напитка и просто стоял, прислонившись к углу одного из домов, наблюдая. Смотрел, как вокруг пляшут пары, как дети носятся между ног взрослых, размахивая палочками с шипящими на концах огнями, оставляющими в воздухе короткие светящиеся следы.
Вдруг в одном из проходов между разными группами гуляк я увидел их.
Фая, с улыбкой говорила что-то дяде Севе, жестикулируя. Тетя Катя, пестро разодетая разодетая, с высоко поднятой головой и самодовольным видом оглядывала площадь, будто все это великолепие было устроено в ее честь. Дядя Сева стоял понуро, как всегда, в своем стареньком зипуне, засунув руки глубоко в карманы, и просто смотрел под ноги.
И Федя — он был тут же, в сторонке. В новой, но как-то мешковато и неловко сидевшей на нем одежде. Его лицо было бледным, болезненным, и все напряжение, вся подавленность, о которых говорила Фая, читались в каждой черте, в сгорбленных плечах. Похоже, Фая все-таки вытащила всю семью в город на праздник — вероятно, на деньги, которые ей выделял род.
Я не стал подходить, разумеется. Вместо этого на мгновение активировал духовное зрение, сконцентрировавшись на Фае. В отличие от обычных Магов, для которых такое мое зрение было незаметным, Фая, из-за специфичности ее дара, должна была почувствовать такое без труда, как и в прошлый раз.
И верно: она оборвала фразу на полуслове, резко обернулась, ее взгляд метнулся по толпе и почти мгновенно нашел меня в полутьме у стены. Наши глаза встретились.
Она узнала сразу. Улыбнулась — искренне, без тени былого высокомерия или напряжения. Кивнула почти незаметно, движением головы, которое мог понять только я.
Я ответил тем же — коротким, едва уловимым кивком. И затем, прежде чем кто-либо из ее семьи мог заметить этот беззвучный диалог, растворился в толпе.
* * *
Первый удар колокола прокатился над площадью — низкий, медный, пронизывающий весь шум толпы насквозь. В памяти всплыла не картинка, а целый каскад ощущений: ночь в лесу, запах гари и хвои, белый огненный шар, рассекающий небо, глухой грохот при падении и та воронка. А в ней — человек в странном, обгоревшем мундире, смотрящий на меня сверху вниз с высоты своего падения и вселенского превосходства. Тот самый взгляд, в котором было больше презрения, чем боли.