Второй удар — и сразу Берлога. Давящая теснота земляных стен, смолистый запах корней, и всепоглощающая, выворачивающая суставы боль от этих невыносимых тренировок с куклой Звездного. И его голос, прозвучавший тогда как высшая похвала: «Ты — настоящий боец».

Третий удар отозвался в костяшках пальцев. Я непроизвольно сжал кулаки, вспомнив тот хруст — не свой, а Фединых костей под моим единственным ударом на плацу. Вспомнил, как он отлетел, неспособный больше сравниться со мной силой.

Четвертый удар принес с собой холод. Холодный, профессиональный взгляд Мага Топтыгиных, оценивающий меня как проблему или как мусор. И тут же — контрастом — тетя Катя, сраженная шаром Духа на деревенской площади, ее тело, дергающееся на земле, и острый, режущий укол стыда и ярости, потому что это было из-за меня.

Пятый удар был обжигающим. Звездный в полумраке Берлоги, его рука, протягивающая Сферу. Не предмет, а целую вселенную боли и долга. Горячая волна слияния, пожирающая изнутри, и его силуэт, растворяющийся в ночном небе.

Шестой — бегство и бой. Ноги, месившие горящую землю, рев пламени в ушах, свист магических стрел. И волчица. Ее глаза в последний момент, полные чего-то большего, чем животный инстинкт. Ее тело, принявшее удар за меня, и тишина после — страшнее любого крика.

Седьмой удар прозвучал тише, но глубже. Одиночество в каменном логове, вонь смерти и мокрой шерсти. Осознание, что голос в голове, бывший опорой, умолк навсегда. И последние слова, ставшие клятвой: «Достигни такого величия, что мне и не снилось».

Восьмой — город. Какофония запахов, звуков, лиц. Давящая чуждость каменных стен. Первые подпольные бои: липкий пот, звон в ушах после удара, вкус победы, горьковатый от осознания ее ничтожности в большой игре. Пудов с его вечной суетой и алчными глазками. И пилюли — твердые, отдающие железом и дикостью. Первые глотки запретной мощи.

Девятый удар напомнил о Червине. Его кабинет, пропахший табаком и бумажной пылью. Его культя, которую он не скрывал. Его неожиданная, суровая опека, лишенная сантиментов, но от этого более ценная. И роль «сына», которую я принял не как милость, а как оружие и щит.

Десятый — бой в поле. Маг на Сердце Духа, его сабля, покрытая инеем. Глухой удар в бок и ледяной холод, сковывающий движение. И смерть Севы — глупая, быстрая, нелепая. Белое пламя, впервые разгоревшееся от ярости, отчаяния и горя.

Одиннадцатый удар принес с собой вкус дорогого вина и запах перегара. Игорь Буранов-Топтыгин. Его пьяная, развязная маска, сброшенная в один миг, и трезвый, холодный как сталь расчет, выглянувший из-под нее. Искушение властью, протянутое на блюдечке, и мой тихий, твердый отказ. Потому что я не мог иначе.