Потому что пуще всего на свете она боялась, что такой родич ее почует. Поймет, кто она и что она. Как он на это ответит, что сделает, узнав, она не знала и знать не хотела, и от одной этой мысли ей делалось невыносимо.

— То есть они идут на тебя, — сказал я медленно, складывая вслух. — Чуют твою ауру откуда-то издалека, за сотни километров, и поворачивают сюда. А ты, как только чуешь их в ответ, гасишь себя до нуля. И они тебя теряют. Вот только что был след, ясный, зовущий, и вдруг ничего, пустота. А Зверь уже разогнался, уже пришел на этот след почти к самой Стене. И тут добыча пропадает у него из-под носа, а впереди вместо нее люди, посты, огни. Наверное, поэтому они и бьют по Стене. То ли от злости, что добыча ушла, то ли просто берут следующее, что подвернулось живого. Так, наверное. Похоже на правду.

Она не подтвердила и не возразила.

— Тогда вот что мне нужно, — сказал я. — Мне нужно, чтобы ты сделала наоборот. Не спряталась, а раскрылась. Позвала. Приманила одного старшего сюда, к нужному мне месту у Стены.

То, что пришло от нее в ответ, было чистым, ничем не разбавленным страхом.

Позвать значило самой, по своей воле, потянуть к себе того, от кого она только и делала, что таилась. Я просил ее сделать ровно противоположное тому, что держало ее живой. Это было не просто опасно, это шло против самого ее нутра, против того слепого инстинкта, что велел ей прятаться при первом же дальнем дыхании родича.

Она подобралась вся, будто стала меньше, и по связи от нее пошло толчками, без слов:

«Нельзя! Нельзя! Нельзя!»

Каждый толчок бил в меня ее ужасом, звериным, поднятым из-подо льда. Страшно. Безрассудно.

— Я знаю, что страшно, — сказал я, присев перед ней на корточки. — И знаю, что прошу тебя пойти против самой себя. Мне очень жаль, что приходится. Но мне это нужно, Агата. По-настоящему нужно, иначе никак. Если ты не позовешь, все, что мы сегодня сделали, пойдет прахом. Я прошу тебя. Позови, доведи до места, а потом сразу прячься. Дальше я все сделаю сам.

Вирр, все это время лежавший молча, поднялся, подошел к ней и опустил свою огромную голову рядом с ее. Он ничего не передал мне, это было не для меня, это шло между ними двоими, по их собственной связи. Что он ей сказал, я не знал. Может, что будет рядом. Может, что бояться можно, а делать все равно надо.

Агата понемногу расправилась. Спина распрямилась, и через долгую, очень долгую паузу от нее пришло согласие. Короткое, неохотное. Она боялась и соглашалась одновременно, и для нее, Зверя, это было настоящим подвигом, если задуматься — пойти против инстинкта.