Короче, все шло своим чередом. Даже затея Митяя с листовками выстрелила. Правда, бумажных дел мастера не сыскалось, как мечтала Серафима. Оно и к лучшему: не до новых проектов сейчас всем. Зато пришла землячка. На вид лет тридцати. Из категории «чистенько, но бедненько». Подошла к задремавшему Миту, молча показала рукописную бумажку. Митька так же молча кивнул. Женщина выдохнула одно слово:
— Помогите! — и свалилась в обморок. Как потом выяснилось — голодный.
Митька тут же записку — тёте Симе! И завертелось! Правда, стражники тоже не мух ловили. Когда в околоток ворвались возбужденные Серафима с Ольгой, бедняжку уже приводил в себя лекарь.
Женщина назвалась Ануш. Ануш Левоновна Григорян. Этническая армянка с Кубани. Это оказалось её главной проблемой на Нрекдоле. Уж больно экстерьер у чистопородной армянки был армянским. Смуглая кожа, крупный горбатый нос, маслянистые оленьи глаза, чёрные, как смоль, кудрявые волосы до поясницы. Для нрекдольцев, в основной массе имевших вид плесняво-саксонский, это была не то что экзотика — инаковость во весь рост. Как для советского человека шестидесятых — голый негр в снегах Архангельской глубинки. А все инаковое вызывает отторжение.
С большим трудом удалось Ануш Левоновне, бывшей директрисе детского сада, пристроиться прислугой на зажиточный хутор. И за кухарку, и за няньку, и за гусляра с барабанщиком. И то повезло — хозяйка была зрением слаба, потому смуглянки сразу не испугалась, а потом оценила хозяйственные навыки истинной дщери армянского народа. Так и прожила Ануш двенадцать трудных, но сытых лет. А как хозяйка преставилась, так муж её, нестарый ещё мужчина, решил, что дети подросли, помощниками стали, так зачем лишний рот кормить.
Три с половиной дня Левоновна добиралась до Восточного. Всё больше пешком, потому что носатую смуглую женщину далеко не всякий решался подвезти даже попутно. И тут ей повезло во второй раз за всю нрекдольскую жизнь: увидела на доске объявлений Митькину прокламацию, а стражники довели ее до околотка.
Сима и Ольга потом тех стражников так благодарили, ну так благодарили, что потом весь околоток ходил гордый и слегка хмельной.
Понятно, что тётушек три дня на хуторе никто не видел. Поселили Анюшу в хибарке Митьки. Временно, пока хотя бы один дом не закончат. Там спешно велись отделочные работы. Между заботами о новенькой срочно заказывалась мебель и покупалась самая элементарная утварь на первое время
Несколько дней Ануш Левоновну лечилили, одевали, знакомили с городом. А через неделю за Серафимин прилавок на рынке встала новая продавщица. Они были как день и ночь: белявенькая Сима и знойная Ануш. И потянулся народ посмотреть на невидаль. Ну и покупать. Учить армянку торговать — только портить, у этого народа торговля в крови. Серафиму методы Анюши не интересовали — был бы результат. Да не обижал бы никто. Вот и крутилась рядом, оказывая моральную поддержку и дожидаясь, когда уже народ пообвыкнется к новому лицу. Стражники неожиданно прониклись симпатией к землянке с печальными глазами, и вскоре на базаре твёрдо знали, что смуглявую торговку мясом лучше не трогать. За ней с одной стороны Корпус, а с другой — городская стража. Пришлось криминалу грабки шаловливые попридержать. Хотя тут больше Корпус постарался. В нужные уши было сказано открытым текстом: если кто-нибудь хоть пальцем тронет, хоть глянет косо (актуальное уточнение в магической среде), то придут нгурулы. А куда идти нгурулам, укажет стража. Нгурулы, как известно, приходят один раз, после них правки не требуется.