— Порядок объявляю эскадренным. — Он повернулся к флаг-офицеру: — Заготовить приказом: встреча всех возвращающихся отрядов — парами, по сей схеме. Командирам — изучить. — И снова к нам: — Благодарю за «Стерегущего», господа. Эскадра умеет топить корабли неприятеля; учится не отдавать своих. Второе труднее. Можете идти.

Огарёв вышел. Меня командующий задержал — одним движением пальца, не глядя.

Мы остались вдвоём у карты — если не считать вестового у дверей и всего моего тридцатилетнего знания об этом человеке, которое стояло между нами, как третий собеседник. Я смотрел на карту, чтобы не смотреть на него. На карте, у самого выхода с рейда, в точке разворота эскадры, не было пока ничего: чистая бумага, глубины, створы. Через тридцать три дня там ляжет банка из десятков мин, и от того, что произойдёт в этой каюте в ближайшие десять минут, зависело, найдут её тралы или днище.

— Маринин. — Он смотрел на карту, не на меня. — Я навёл о вас справки. Тревоги на «Полтаве» — ваши. Сеть — ваша. Записка в ноябре — была и похоронена. Схема встречи — отрядная, но почерк тот же. — Он повернулся. Глаза у него были невесёлые и очень внимательные. — Я не спрашиваю, откуда лейтенант берёт то, что должен брать штаб флота. Я двадцать лет добивался, чтобы офицеры думали, и не стану наказывать первого думающего, который мне попался. Я спрашиваю другое: что вы считаете сейчас? Вперёд. Самое опасное.

Вот он, момент, к которому я шёл с ноября. Не Ставров с чаем — Макаров с картой. Этому человеку нельзя было продать пророчество: он бы выбросил его вместе с пророком. Ему можно было продать только расчёт, и расчёт у меня был готов, выверенный за три месяца до последней запятой.

— Мины, ваше превосходительство. Не брандеры — брандеры они уже пробовали и ещё попробуют, это видно. Мины на наших путях. Эскадра теперь выходит часто — и ходит одними и теми же створами, по одной воде, в одни и те же часы. Это расписание читается с моря за неделю. Я бы на их месте ставил банку прямо на нашем развороте, ночью, с тихоходного заградителя под прикрытием миноносной возни. И я бы у нас на каждом выходе пускал вперёд тральные катера — порядком, по часам, как умывание, чтобы траление вошло в привычку прежде, чем понадобится по тревоге.

Я говорил и следил за его руками: руки у Макарова были честнее лица. Пока я перечислял про створы и расписание, пальцы стояли. На «банке прямо на развороте» шевельнулись. На «тральных катерах порядком» легли на стол плашмя, обе. Несогласие. Я знал заранее, во что упрусь: в его собственную главную мысль, в активность. Макаров приехал лечить эскадру от стояния, а я предлагал ему добавить к каждому выходу час стояния. Для него это пахло старой болезнью.