Михеев в тот вечер, подавая ужин, высказался от лица нижней палубы со свойственной ему глубиной:

— Это что ж получается, вашбродь: они через горку — и мы через горку? Как мальчишки снежками через забор?

— Примерно так, Михеев.

— Ну, тогда повоюем-с, — заключил он удовлетворённо. — Через забор-то мы первые во всём Кронштадте были.

Вечером Огарёв, разбирая со мной день, подвёл итог по-своему:

— Заметили, Андрей Николаевич, что переменилось? Месяц назад мы считали, чем они нас ударят. Теперь считаем, чем мы их. Знак поменялся. — Он постучал трубкой о поручень. — За один месяц. Одним человеком.

— Не одним, Владимир Семёныч. Но дирижёром — да, одним.

— Вот я и говорю: беречь надо дирижёра. — Огарёв сказал это легко, к слову, и пошёл вниз, не узнав, что только что сформулировал главную задачу моей жизни на ближайшие двадцать два дня.

Я остался наверху и додумал его мысль до конца — туда, куда он её не повёл. Дирижёра не берегут оркестранты: не положено по партитуре, да и не достанут. Дирижёра может уберечь только одно — чтобы в нужный такт нужный пюпитр оказался на месте. Мой пюпитр назывался «тральный порядок», и до нужного такта оставалось три недели репетиций.

* * *

Тринадцатого эскадра вышла на эволюции к островам Мяо-Тао, и в этом выходе школа Макарова получила первый счёт за обучение.

Мы шли в ближнем охранении, и выход этот был уже пятым на моей памяти за две недели — Макаров выгуливал эскадру, как выгуливают застоявшихся лошадей, до пота, до дрожи в машинах. Команды втянулись; кочегары больше не падали после выходов; сигнальщики читали флаги вдвое быстрее январского. Если бы меня спросили, чем взял Макаров, я ответил бы одним словом: повторением. Никаких чудес, то же, что мои тревоги на «Полтаве», только размером с флот.

На перестроении «Пересвет» не рассчитал циркуляции и ударил носом в корму «Севастополя». Удар был не смертельный — лопасть винта, вмятина, помятый форштевень, — но звук его, тяжёлый, чугунный, слышен был, кажется, до самого Дальнего, и вся эскадра на минуту затаила дыхание. У нас на мостике Дитерихс охнул так, словно ударили его самого.

Я наблюдал это с миноносной дистанции и читал, как по писаному. Вот сейчас на «Петропавловске» взлетят флаги — взлетели. Вот сейчас начнётся разбор — начался, прямо в море, не отходя от места. Макаров не отложил ни эволюций, ни выводов. А по возвращении — я знал и это — командир «Севастополя» будет признан виновным в неумелом маневрировании и снят, и на его место придёт человек с «Новика», самый лихой капитан этой эскадры, фон Эссен, — и «Севастополь» с его дурными машинами за две недели перестанет вылезать из строя.