Когда начальник похода закончил и командиры потянулись к трапу, я сделал то, что приготовил ещё днём. Подошёл к Юрасовскому — командиру «Страшного», капитану второго ранга с усталым, добрым, каким-то домашним лицом, принявшему миноносец три недели назад, — и, испросив разрешения, сказал своё.

— Господин капитан второго ранга. Мы с вами в одном отделении, и ночь будет грязная. Дозвольте поделиться одним правилом — у нас на отряде оно писано дождями. Если к рассвету окажетесь в строю — первым делом усомнитесь, в своём ли. Отверните и опознавайтесь с дистанции, с готовыми аппаратами. Концевым в дождь чаще всего везёт на чужой кильватер.

Юрасовский поглядел на меня сверху вниз, с той смесью благодушия и снисходительности, с которой смотрят на молодых лейтенантов, поучающих штаб-офицеров.

— Слыхал, слыхал про вашу учёность, Маринин. — Он улыбнулся, смягчая. — Спасибо, голубчик. Бог даст, до рассвета друг друга не растеряем.

— Бог даст, — сказал я. И больше ничего сказать не мог: всё остальное было из книг, которые здесь ещё не написаны.

В катере Огарёв спросил, не оборачиваясь:

— Что это вы ему?

— Правило рассвета. То самое, что у нас с февраля.

— А. — Он помолчал. — Зря только воздух тратили. Юрасовский — человек хороший, а правило чужое. Чужие правила надевают после первой беды, не раньше. — И добавил, уже у борта: — Дай бог, чтоб не этой ночью.

Остаток дня «Сторожевой» готовился к походу со всей основательностью, какую успел нажить за два месяца войны. Зарубин с механиком пересчитали уголь дважды и доложили с точностью до пуда: на полный поход с боем хватает, на полный поход с боем и глупостями — нет. Дитерихс перебрал и переснарядил оба аппарата лично, отстранив минного кондуктора жестом хирурга, моющего руки. На моё замечание, что кондуктор делает это двенадцатый год, мичман ответил с великолепной логикой: «Потому и проверяю, Андрей Николаевич: двенадцатый год — это привычка, а привычка ночью спит». Я записал афоризм себе. Мальчик рос быстрее, чем я успевал его учить.

Михеев, собирая мне дождевое платье, бурчал под нос свою метеорологию: чайка ходит по песку, к ночи звезды не будет, а раз не будет звезды — «то и ходить нечего, сидели бы дома-с». Я спросил, что говорит его наука о дожде. «Дождь будет, вашбродь, — сказал он со скорбной уверенностью. — У меня крестец с обеда ноет, а крестец у меня по дождю первый прибор на эскадре». Прибор не врал. Мой собственный прибор, память, показывал то же самое, только мой ещё показывал, чем этот дождь кончится, и об этом докладывать было некому.