* * *

Вечером пришли два известия, и я записал оба.

Но прежде известий пришло письмо — кают-компанейским телеграфом, рукой Рощина, размашисто: «Заноза! С „Полтавы“ ночную иллюминацию наблюдали всем бортом и пили за второй отряд стоя. Лобов велел передать, что кошки у него молчат, а сие, по его науке, означает, что ты всё делаешь правильно. Калашников выжал тревогу в две двадцать пять и требует занести в скрижали. Приезжай — ящик цел, я только посмотрел. Р.» Я перечитал дважды и спрятал в конторку, к письмам матери. Тыл у меня был. Из всех видов довольствия этот подвозят реже всего.

Первое привёз с берега Огарёв вместе с штабными новостями: доклад принят, отряду — благодарность в приказе, Дитерихсу — представление к Анне, и — главное, сказанное вполголоса, со ссылкой на телеграфные слухи: бумага, в которой некое отделение накануне называло жандармские предупреждения «рыбацкими дрязгами», из штабного делопроизводства исчезла. Не была опровергнута, не была наказана — исчезла, как не было. Ставров умел проигрывать так, что проигрыша не оставалось в природе. Я записал и это: противник, который не оставляет своих поражений на бумаге, опаснее противника, который не проигрывает.

Огарёв, рассказывая, наблюдал за моим лицом и под конец не выдержал:

— Слушайте, Андрей Николаевич… а этот ваш заинтересованный читатель из штаба — он нам кто в итоге? Друг, враг?

— Акционер, Владимир Семёныч. Вложился в обе стороны моей биографии и ждёт дивидендов с любой. Пока мы побеждаем — он друг. Учитывайте при докладах.

— Тьфу, — сказал Огарёв с чувством и пошёл к себе. Миноносному человеку от таких устройств делалось физически нехорошо, и я его понимал. Мне от них тоже было нехорошо — просто я с ними вырос. В обеих жизнях.

Второе известие было общим, его передавали из уст в уста по всей базе, как передают весной первый гром: Макаров. Назначен командующим флотом, выехал из Петербурга, едет — со штабом, с инженерами, с мастеровыми, через всю Сибирь, сюда. Имя его действовало на эскадру, как пар на расхоложенную машину: ещё ничего не произошло, а всё уже задвигалось. На кораблях, не дожидаясь приказов, подкрашивали и подскребали; в порту вдруг нашлись материалы, которых месяц «не было»; даже штабные писаря, по слухам, стали писать разборчивее. Я слушал эти разговоры и держал при себе своё: я-то знал, что едет не чудотворец, а работник, который первым делом спросит с каждого его собственную работу. Тем и чудотворен.

Я сидел над книжкой и считал — теперь уже не дни до войны, а дни до людей.

До Макарова оставалось тринадцать дней. Что делать с этими днями, я знал точно, по пунктам, и пункты эти выстраивались сами: отряду — ходить и учиться, сменным расчётам — спать, Дитерихсу — отстрелять учебной болванкой ещё трижды, Зарубину — выторговать у порта переборку левой машины, пока тихо. К приезду командующего 2-й отряд миноносцев должен был быть лучшим железом этой эскадры — не для смотра. Для дела, которое Макаров начнёт с первого дня, я знал какого: гонять миноносцы в разведку. На разведке он строил всю свою войну — и на разведке, через два дня после приезда, эта война чуть не кончилась для двух экипажей.