Начальник отряда бумагу прочёл, схему оценил и наложил резолюцию, которой я в этом веке уже наслушался: «полезно; по возможности». По возможности. Возможность, как всегда, должна была наступить после первой крови.

Я записал это без злости — злости на «по возможности» у меня не осталось ещё с циркуляра. Машина не виновата, что она машина. Виноват тот, кто знает расписание поездов и не успевает к стрелке. Я успевал: до стрелки оставалось двенадцать дней, и у меня в запасе был человек, который умел превращать «по возможности» в «исполнить». В запасе не у меня лично — у всей этой эскадры, у крепости, у России на этом театре. Просто из всех перечисленных одно я знал точно: никто, кроме меня, не понимал пока, до какой степени всё здешнее будущее стояло на одном немолодом человеке в простом пальто — и на тридцати четырёх днях его календаря.

Человек ехал к нам через Сибирь со скоростью двадцать вёрст в час.

Тем временем война напоминала о себе ежедневно, мелким и не мелким. Двенадцатого крейсера выбегали на перестрелку с подошедшим Того — полчаса грома с дальней дистанции, без решающего; в тот же день пришла дурная весть: «Внушительный», прижатый у Голубиной бухты крейсерами Дэвы, затоплен своей командой. Командир счёл себя отрезанным, открыл кингстоны и свёл людей на берег, не приняв боя. Отряд ходил чернее тучи, и суд над этим решением шёл по всем кают-компаниям. Я в него не лез. Мой бухгалтер видел в потере своё: миноносец шёл один, без пары, без поддержки, и решаться командиру пришлось в одиночку. Для моей проповеди о парах эта потеря была аргументом страшной силы, и я ненавидел себя за то, что бухгалтер отметил это раньше, чем человек отгоревал.

Письмо матери я в те дни получил и перечитал трижды: она писала, что молится, что Машенька вырезает из газет всё про Артур и завела альбом, и что в Кронштадте по церквам служат молебны о флоте. Альбом. Где-то на другом конце земли девочка-гимназистка клеила в альбом газетные строчки про мою войну. Я написал в ответ полстраницы — что жив, что служба идёт, что миноносец наш ходит хорошо, — и впервые добавил отдельно для Машеньки два слова про то, как выглядит зимнее море на рассвете. Пусть в альбоме будет хоть строчка не из газет.

Пары мы с «Расторопным» тем временем отработали до автоматизма — благо «по возможности» не запрещало учиться. Трижды выходили на рассвете в свой квадрат, мористее точки восхода, и трижды «встречали» условных своих: расхождение, опознание, прикрытие отхода. На третьем выходе Жилин опознал «своего» за четыре мили по манере дымить. Я записал в книжку: готовы. Не хватало одного — приказа, который превратил бы учение в службу.